Марина Ахмедова
Продолжение. Начало в «ЛГ» № 37
До вечера к ней заходили жильцы и приносили разные подарки – кто пачку хорошего чая, кто шоколад. Алёна каждый раз прикладывала руки к груди и говорила: «Ой вы, мои хорошие». Поздно вечером, когда она уже собиралась уходить к себе, вернулась Мария Смирнова и подарила Алёне крем для рук в синей стеклянной банке с золотой крышкой. От горьковатого аромата её духов у Алёны почему-то испортилось настроение, и, взяв баночку, она неестественно растянула рот в улыбке, проговорив: «Ой вы, мои хорошие. Мне-то за что?»
– Как же? – удивлённо нахмурилась Мария. – Это же прекрасно, когда люди делают друг другу подарки. Особенно сейчас, особенно в таком большом доме, как наш. Я боялась, что в таком большом доме люди будут друг к другу равнодушны. А благодаря вам это не так. Вот за это всё.
Ещё раз серьёзно заглянув Алёне в глаза, Мария ушла, Алёна не поняла, что она хотела сказать, но перед её глазами ещё долго стояло белое худое лицо Марии, тонкие брови, большие карие глаза и нежный рот, кажется, не тронутый иглой косметолога. «Да ничего она не молодая, – вдруг сказала про себя Алёна. – Лет на восемь если только младше меня».
Появилась Ольга Петровна с собачкой. Она прямиком протопала в конторку и села на стул, собачка забилась под стул. Алёна испугалась и предложила Ольге Петровне чаю. Та охотно согласилась и съела три пирожных. Заметив синюю баночку с кремом, она сказала, что это довольно дорогая марка, она знает, ей сын из Швейцарии присылал. Но, узнав, что его подарила Мария, Ольга Петровна сделала кислое лицо. Понизив голос, она рассказала, что Мария была любовницей какого-то важного чиновника из мэрии и он доставал для неё выгодные контракты, но уже с полгода он к ней не приезжает, а раньше бывал чуть ли не каждый день по вечерам. Ольге Петровне сделалось жарко от чая, она сняла вязаную шапочку. Она ещё добавила, что Мария – архитектор, известный в узких кругах. Последние слова она произнесла с усмешкой, от которой оплыли уголки её вялого рта и всё лицо как будто расслабилось, но Алёна заметила, что поводок она сжимала в руке так, словно в любую секунду чихуахуа могла вырваться из-под стула.
Алёна с удовольствием отпила из чашки душистого чая, подаренного жильцами. Её лицо раскраснелось, она слушала жадно. Ей теперь казалось, что всё происходящее в этом доме имеет к ней отношение. И, когда Ольга Петровна заговорила о тайном поклоннике Алёны, приславшем гортензии, Алёна покраснела сильнее. В блёклых глазах Ольги Петровны под очками мелькнуло хищное выражение.
С тех пор Ольга Петровна часто заглядывала к Алёне. Они пили чай и сплетничали. Алёна уже многое знала о жильцах: кто где работает, кто к кому ходит, кто с кем дружит. Скоро она начала смотреть на всех глазами Ольги Петровны. Гортензии в корзине постепенно вяли, засохшие листья неприятно шуршали, напоминая Алёне – ничего не происходит. Получив корзину цветов, Алёна ждала резких изменений и начала мечтать, чего б не позволила себе никогда, если б не цветы. Но цветы вяли, и мечты Алёны стали сменяться воспоминаниями, и вот она уже вспоминала могилу мужа, за которой ухаживала только в первый год после его смерти, а потом не смогла платить за съёмную квартиру и уехала на заработки в Москву. Однажды перед отъездом она зашла на кладбище, прошлась меж передних рядков могил, и вдруг на неё из-за старых плит словно выскочил большой чёрный человек. Алёна шарахнулась прежде, чем успела разглядеть высокую скульптуру. Она изображала широкоплечего мужчину, делающего шаг. Скульптура была окружена пышными свежими цветами, по ней бегали солнечные блики, казавшиеся электрическими разрядами. Алёне почему-то показалось, что скульптура сейчас оживёт и пойдёт за ней, стуча каменными ногами. Она бросилась к могиле мужа, заблудилась среди оград, бегала по дорожкам, порвала новые колготки о ветку кустарника и всё оглядывалась – не идёт ли за ней чёрный человек, в котором с трудом узнавался шефский сын.
Сейчас, когда двери открывались и в коридор врывался сквозняк, от корзины доносился едва уловимый запах тления. Алёна его узнавала – так пахли истлевшие цветы на могиле мужа. Был конец февраля, и метели окутывали Москву. Сугробы вокруг дома становились выше, в снегу прохожие и курьеры едва прокладывали узкие дорожки, тянувшиеся с разных сторон двора, как лучи, дорожки сходились у подъезда. Целыми днями Алёна просиживала в своей конторке, глядя на экран домофона, на то, как по нему мельтешит снег; вокруг витал цветочный тлен, но всё-таки иногда она позволяла себе мечтать, тем более что эти мечты подогревались ежедневными намёками Ольги Петровны.
Как-то во двор зарулил фургончик. В этом месяце в доме были выкуплены две последние квартиры, в них шёл ремонт, и строительные грузы приезжали постоянно. Грузовичок встал на место, где обычно ставил машину Фёдор Григорьев. Было полвосьмого вечера, а Фёдор обычно приезжал в восемь. Алёна выскочила на улицу, побежала, набирая в ботинки снега, и, не добежав до фургончика, обрушилась с криком на его водителя, требуя переставить машину немедленно.
– Женщина, вы что кричите? – сварливо спросил водитель, который, видимо, тоже был не прочь поругаться. – У вас тут места номерные? Нет?
– Что значит? – крикнула Алёна. – Это место собственника. Переставляй, сказала!
Водитель молча пошёл открывать фургон, Алёна бросилась следом, преградила путь и, глядя исподлобья, как мужик, приказала:
– Машину переставил!
Водитель дёрнулся, но Алёна удержала его рукой.
– Быстро! – приказала она, резко наклонив голову вбок.
– Женщина, вам бы полечиться, – пробормотал водитель и пошёл к кабине.
Удовлетворённо скрестив на груди руки, она следила, как водитель перепарковывает машину. Раньше времени во двор въехал Фёдор. Его большая BMW аккуратно объехала занесённый фонарь, и по её чёрному капоту пробежал электрический блик. Алёна разулыбалась и с лаской смотрела, как Григорьев, припарковавшись на своём месте, выходит из машины – в коротком синем пальто, с блестящим портфелем в руке.
– Здравствуйте, – смущённо пробормотала Алёна.
Григорьев рассеянно посмотрел на неё и широко улыбнулся, обнажая белые дорогие зубы. Алёну ослепила его улыбка, ей в глаза прилетел снег, она зажмурилась, а когда открыла глаза, Григорьев был уже возле подъезда. Она тоже засеменила к подъезду, выбрав ту же дорожку, по которой прошёл Григорьев. Со стороны казалось, она пытается его догнать.
В холле уже никого не было. Зазвонил домофон. Экран показал недовольное лицо водителя фургона.
Алёна затопала ногами, стряхивая снег. Звонок умолк, но снова зазвонил. Алёна вошла в конторку, села, откинулась на спинку стула и с сомнамбулическим выражением стала смотреть на экран домофона, где прыгало лицо водителя. Наконец, когда он позвонил в третий раз, она лениво нажала на кнопку и гаркнула:
– Вас слушаю!
– Дверь откройте! – послышался возмущённый голос.
– Заказчику звони, – грубо ответила Алёна. – Пусть заказчик открывает, меня никто не предупреждал.
На другой день Алёна отчитала жильца с одиннадцатого этажа, который заказал стройматериалы, но не поставил её в известность. А у неё инструкции, она не может пускать в дом кого попало. А что, если это не стройматериалы? «А что? – повторяла за жильцом она. – А что? А то! Вы про террористов ничего не слышали?» Алёна говорила, что она – человек маленький и исполняет инструкции, а если кому-то это не нравится, можно обратиться в управляющую компанию. Этот разговор с жильцом она пересказала Ольге Петровне, и та похвалила её за бдительность. Ольга Петровна сказала, что сразу видно – Алёна искренне переживает за их дом. На лице Алёны появилось горделивое и одновременно властное выражение. Вечером она поймала уборщицу и отчитала её за то, что плохо протирает стены.
Гортензии простояли почти месяц, и теперь жильцы оглядывались на них с немым вопросом: когда корзину уберут? Каждый вечер Алёна обещала себе утром вынести её на помойку, но что-то мешало ей это сделать, истлевшие цветы продолжали стоять, и казалось, хлопни хорошенько дверь, они рассыплются чёрной сажей.
В одно утро Алёна, как всегда, была на посту и раздавала инструкции новой бригаде ремонтников – с какого часу по какой в доме можно шуметь, сколько замечаний от жильцов она намерена принять, прежде чем выставит бригаду из дома, как перевозить габаритные грузы в грузовых лифтах, чтобы не оцарапать стенки. Она пространно объясняла, как одна изгнанная бригада оцарапала лифт, и стенки там пришлось на время ремонта закрыть фанерой, и тут на неё пахнуло тлением. Запах словно сладковатой рукой прикрыл ей рот, и Алёна замолчала. Всё-таки закончив разговор с ремонтниками, она вышла на улицу, вдохнула свежего воздуха и огляделась. Повсюду лежали кучи заскорузлого снега. Всё текло и звенело. Она закашлялась и сообразила, что уже март, пришла весна, начало которой она просидела в своей конторке. Но Алёна не обрадовалась весне, наоборот, её взяла сильная тоска, как будто сладкая рука успела всё-таки проникнуть в грудь и там противными пальцами щипала душу и сердце. Невозможно было поверить, что этот дом ещё недавно был заметён чистым снегом. Алёне захотелось вернуться в зиму и не видеть радостных людей, и не сравнивать их с собой.
Алёна наконец вынесла увядшие гортензии на помойку, корзинку затолкала под стол и зачем-то пошла в церковь, стоявшую через несколько домов. Было солнечно, но на газонах лежали островки как будто окаменевшего грязного снега, и казалось, они не растают до лета. По тротуарам неслись доставщики на мопедах, самокатчики, и Алёне приходилось оглядываться, а один раз отскочить.
Церковь была новая, открылась несколько недель назад. В ней чувствовался дух необжитости. Поставив свечу, Алёна осталась на службу, и пока та шла, машинально читала молитвы, а знала она целых три: Богородичную, «Отче наш» и Иисусову. В голове её всё бродили мысли о жильцах, о новой бригаде ремонтников, которые всё-таки оцарапали грузовой лифт гигантским джакузи. Она думала о том, что надо бы доложить в управляющую, какого жильца эта бригада, и заставить его платить за лифт. О том, что в вестибюле через несколько месяцев тоже будет ремонт и приедут ремонтники от управляющей. Неожиданно ей на глаза навернулись слёзы, а душа зашлась. Алёна вытаращилась на священника, который продолжал монотонно петь и не сделал и не сказал ничего такого, что заставляло бы плакать. И всё-таки Алёна заплакала, ей даже показалось, что в грудь к ней залетела птица, пущенная чужой молитвой.
Подошёл апрель. Алёна теперь всегда сурово хмурила толстые брови, разговаривая с бригадами, она гневалась и миловала по настроению. То она кричала, что бригада без спроса отключила воду в стояке, то попрекала пылью, которая летит через вентиляцию к соседям. И каждый раз говорила: «Я человек маленький, всего лишь консьерж. Идите в управляющую!» В управляющую никто идти не хотел, поэтому ремонтники перед Алёной заискивали.
Ольга Петровна теперь могла зайти к ней на чай и два раза в день. Она продолжала убеждать Алёну, что Фёдор Григорьев на неё посматривает, и все в подъезде уверены, что это он прислал корзину с цветами. Ольга Петровна своими ушами слышала, как его благодарила за цветы для Алёны Мария, когда они встретились на парковке.
– И что он сказал? – жадно спросила Алёна.
– Что-то дежурное, – отмахнулась Ольга Петровна. – «Всё для вас».
В те же дни дом потрясло происшествие в соседнем ЖК – в длинном П-образном доме с башенками на крыше и широкой аркой. Там во дворе, уже за забором, калитка которого запирается на кодовый замок, мигрант напал на молодую женщину. Это заметил жилец и прогнал его, но женщину увезли в больницу. Жильцы обменивались смайликами ужаса, жаловались на мигрантов, ненадёжные замки, на не реагирующую вовремя полицию. Эта новость особенно растревожила Ольгу Петровну. Она теперь каждый вечер боялась, что во дворе на неё нападёт мигрант, и, выходя с собачкой по вечерам, просила Алёну смотреть в монитор. Нередко Алёна выходила под козырёк поджидать её возвращения, после чего они шли пить чай и сплетничать.
Алёна постриглась, закрасила седые виски, выщипала в салоне усики над губой, но полоска всё равно осталась, словно в кожу над губой впиталась какая-то сажа. Поздними вечерами Алёна ещё баловала себя мечтами, но сначала перебирала в уме все беды, выпавшие на её долю: гибель мужа, шефского сына, смерть Александра Семёновича. Она даже вспомнила, как в пожаре погибли её мать с младшим братом, когда ей было восемь. Сама она сумела выпрыгнуть из окна деревенского дома и пряталась в огороде, пока не приехали пожарные. До семнадцати Алёна жила с отцом и часто ходила на могилу матери рассказывать, как ей тяжело с ним живётся, и лучше б ей сгореть вместе с ними, и, по всему видать, отец тоже так думает. От истлевших букетов и венков сладко пахло, и Алёне казалось, что так пахнут покойники.
Наплакавшись, Алёна начинала мечтать.
К середине апреля от заскорузлых останков снега не осталось и следа. Алёна почти отвыкла от старой суетливой Таганки, теперь ей больше нравилось здесь, среди высоких домов. Иногда она сравнивала деревянные дома деревни, в которой выросла, с этими каменными глыбами, нависающими над широкими дорожными полосами и бесчисленными кофейнями, салонами для ногтей и волос, и невольно думала, что жизнь всё-таки вывела её ввысь – из чёрной деревенской сажи к самому сердцу Москвы. Хотя среди этих камней ей ничего не принадлежало. Но жила она всё-таки здесь!
Если выйти со двора и повернуться к нему спиной, то в конце каменного коридора, между двумя круглыми голубыми башнями, можно увидеть далёкие блики Москва-Сити. С весной Алёна полюбила выходить со двора и, стоя на обочине, смотреть вдаль. Днём стёкла дальних высоток отражали небо, и казалось, высотки пусты и просвечены небом, а вечерами они становились непроницаемо чёрными, как будто люди хотели спрятаться от неба. Где-то вдали, в Москва-Сити, иногда вспыхивал огромный экран, можно было догадаться, что яркие вспышки – это реклама красивой жизни. Яркие цвета растекались, поглощались, сменялись другими, и казалось, там воронка. В неё утекает улица, на которой Алёна стоит.
Как-то поздним вечером Алёна сидела в конторке. Казалось, она спит с открытыми глазами. Дверь с улицы распахнулась, крепкий луч закатного солнца бросился внутрь и как будто внёс на себе Марию, просветив её тоненькую фигурку, как муху в янтаре. Тяжело дыша и хмурясь, она пронеслась мимо Алёны, выдохнув что-то похожее на приветствие. Дверь снова открылась, вбежал, топая, Фёдор. Он догнал Марию у зеркала-солнца. Алёна приподнялась на своём стуле и осталась стоять на согнутых ногах. Фёдор схватил Марию за локти, она несколько раз дёрнулась и застыла.
– Ты можешь послушать? – спросил он.
– Я всё услышала, мне достаточно, – сказала она и снова дёрнулась.
– Что ты предлагаешь? – Фёдор удержал её.
– Да отпусти ты меня! – Мария вырвалась и побежала к лифтам.
– Что мне делать? – крикнул Фёдор и махнул в её сторону кулаком. – Как мы будем жить в одном доме?!
– Можно прекрасно жить в одном доме! – крикнула Мария, остановившись. Алёне показалось, что она засмеялась, но Мария повернулась к Фёдору, лоб её прорезала глубокая вертикальная морщина, а голова тряслась. Она, наоборот, плакала. – Наш дом такой большой! В нём можно прожить тысячу лет и ни разу не встретиться.
– Тысячу лет! – зло крикнул он.
Хлопнула дверь лифтовой. Вякнул и заткнулся ветер. Фёдор подошёл к зеркалу-солнцу, поправил расстёгнутый воротник белой рубашки, долго смотрел на себя и вдруг с ненавистью процедил:
– Тысячу лет. Ты дура?
Он выругался в адрес Марии, медленно повернулся от зеркала и напоролся глазами на Алёну, которая, приоткрыв рот, пялилась на него.
– Господи… – Фёдора передёрнуло. Он быстро вышел на улицу.
Алёна медленно опустилась на стул, зацепилась колготками за корзину, дёрнула ногой и порвала их. Алёна тихонько завыла.
Через несколько дней в дом въехала новая жилица, по крайней мере Алёна её никогда не видела. Она вошла в подъезд в сопровождении трёх носильщиков, которые несли, наверное, десятка два чемоданов. Её длинные чёрные волосы, собранные в хвост, так блестели, что казались белыми. Одета она была в такой же просторный спортивный костюм, какой носила Инга и многие жилицы этого дома, но Алёна почему-то сразу поняла, что в сравнении с этой Инга – просто дешёвка. Поддавшись странному чувству, Алёна вылетела из конторки и открыла перед женщиной дверь к лифтам. Она успела рассмотреть её блестящую гладкую кожу и вспомнила, что Ольга Петровна говорила – такая кожа сейчас в моде, её называют дельфиньей. Вечером Ольга Петровна ей расскажет, что это вернулась жена Фёдора Григорьева из Дубая, потому что там началась война с Ираном. Услышав это, Алёна расплакалась прямо перед Ольгой Петровной и рассказала ей, как надеялась, что старик, Александр Семёнович, отпишет ей долю в квартире, но в завещании не было даже её имени. Продолжая улыбаться, Алёна вытирала слёзы пальцами, а Ольга Петровна, холодно глядя на неё, повторяла: «А что вы хотели, милая? А что вы хотели? За квартиры в Москве люди убивают друг друга». Она сразу же переключилась на Марию и сказала, что вот некоторым квартиры перепадают просто так. Вытянув морщинистые губы трубочкой, она назвала Марию мнимой святошей, но Алёна уже не понимала, о чём та говорит, и только плакала.
– Но строит из себя… – не унималась Ольга Петровна, – а против чужого мужа не устояла. Самой глубоко за тридцать. А жену видели? Прямо из Дубая – сюда. Оказалось, они живут на два дома.
В дверь позвонили. Алёна даже вздрогнула, увидев на экране лицо Марии. Она нажала на кнопку, дверь запищала. Лицо Ольги Петровны вытянулось.
– Я забыла магнит, – сказала Мария, останавливаясь у конторки с серьёзным видом.
– Так приложение есть, милая, – сладко проговорила Ольга Петровна.
Мария с удивлением посмотрела на неё.
– У меня телефон разрядился, – ответила она.
Когда Мария ушла, Алёна с Ольгой Петровной переглянулись.
– А телефон она выключила, чтоб ей любовники не звонили, – безапелляционно проговорила Ольга Петровна.
– Какая… – протянула Алёна.
– А соседей учит жить, – продолжала Ольга Петровна. – Она что, не поняла, что он женат?
– Всё она знала, – мрачно подтвердила Алёна.
– Знала-знала, – поддакнула Ольга Петровна.
Под стулом закопошилась чихуахуа.
С тех пор Алёна уже не могла спокойно реагировать на Марию, ей становилось жарко каждый раз, когда та входила и выходила. Как-то вечером Алёна вышла проветриться. Только что прошёл дождь, от асфальта пахло паром, было уже темно, в просвете между домами и в помине не было башен Москва-Сити, на их месте стояла плотная чернота. Алёна долго смотрела в ту сторону, и вдруг на одной из башен зажёгся экран, словно из коридора глянул глаз.
Это были первые числа мая. Многие жильцы разъехались. Инга писала в домашнем чате, что кругом, как назло, войны и совершенно некуда ехать, а это очень неудобно. Поэтому Алёна знала: те, кто уехал из дома, в основном отправились на дачи или путешествовать по стране. Но Григорьевы остались в Москве, и как-то утром в её конторку заглянул Фёдор. Он потоптался на пороге с виноватым лицом и наконец вежливо произнёс:
– Алёна, заранее извините за вопрос. Вы не видели Марию из тридцать первой?
– Видела. – Алёна посмотрела на него в упор. – Минут пятнадцать назад заходила.
Фёдор пошёл из конторки, но Алёна зачем-то солгала ему в спину:
– С мужчиной.
Фёдор остановился, обернулся на Алёну, и ей показалось, он хочет в неё плюнуть или ударить её. Она тихонько ойкнула, Фёдор ушёл к лифтам.
Алёна закрыла лицо руками и тихонько завыла:
– Мамочка, мамочка, вот так я навсегда без тебя.
Она вышла во двор и только сейчас сообразила, что ей здесь жутко не хватает деревьев.
Продолжение в следующем номере
