Марина Ахмедова
Писатель, журналист, блогер. Родилась в Томске. По образованию – филолог, лингвист. Работала в журнале «Русский репортёр» (медиахолдинг «Эксперт»). Специализация – интервью, репортажи на социальные темы. Много работала на Северном Кавказе. С 2014‑го по 2018‑й освещала военный конфликт на территории Украины и Донбасса. Автор восьми книг. В 2012‑м книга «Дневник смертницы. Хадижа» вошла в шорт-лист литературной премии «Русский Букер». Книги «Хадижа», «Крокодил», «Камень Девушка Вода», «Уроки украинского» переведены на европейские языки. Лауреат двух премий «Искра» (высшая премия в области печатных СМИ), премии «Общественная мысль». С 2022 года – главный редактор агентства «Регнум».
Мимо окошка консьержки метнулась женщина с собачкой – сухая блондинка лет шестидесяти с чихуахуа. Притормозив на середине вестибюля, она пулей вылетела из подъезда. Консьержка Алёна приподнялась со своего места, на щёки её вылился румянец возмущения. Так и есть! На полу – лужа. Алёна была некрасивой чернявой женщиной лет сорока пяти. Проведя пальцем над губой, где явственно проступала чёрная полоска усиков, она пошла в подсобку за ведром и тряпкой. Она хорошенько вытерла пол, отжала тряпку, выпрямилась и застыла, опёршись на швабру. Нахмурив тёмные брови, Алёна смотрела на входную дверь застывшими широко расставленными глазами, её толстые губы беззвучно шевелились.
– А я почему должна убирать? – тихим басом заговорила она. – Вы гадите, вы и убирайте.
Было слышно, как на верхних этажах свистит ветер. Дом был в тридцать пять этажей, одноподъездный, и коридоры в нём были очень длинные, по таким можно гонять мяч. Ветер гулял по ним с посвистом и днём, и ночью даже в тихую погоду. В первый день работы Алёна перепутала его свист с пожарной сигнализацией и написала паническое сообщение в управляющую компанию: «Горим!» Начальница её отругала, но не сильно.
Дом был элитным, квартиры в нём – дорогими, жильцы – важными. С консьержем здоровались почти все. Самым любезным Алёна считала жильца с восьмого этажа, наверное, ровесника Алёны, он ходил всегда один. Однажды он спросил, как у Алёны дела. Она растерялась, стала думать, что ответить, но пока сообразила, он уже ушёл. Этот жилец ездил на чёрном BMW и был очень красив – кудрявый, высокий, часто менял пальто.
Подъездная дверь открылась, и вошёл тот самый жилец. Алёна уронила швабру. Сегодня он был в куртке, за его меховым капюшоном в проёме двери на секунду завьюжил снег. Ветер вскрикнул где-то на верхних этажах. Сегодня жилец сильно спешил и впервые с Алёной не поздоровался. Он прошёл по вестибюлю так быстро, что Алёна успела ухватить краем глаза только его мокрую от снега холёную щёку. Когда за ним закрылась дверь в лифтовый холл, Алёна медленно приподняла швабру и начала протирать мокрые следы его ботинок.
– А что это все тут ноги не вытирают? – заговорила она, ни к кому не обращаясь. – Я почему должна это мыть? Я – консьерж. Вот пусть уборщица моет! Ходите тогда по грязи.
Постепенно Алёна вернулась к разговору с владелицей чихуахуа.
– Зачем заводят собак? – бубнила она, отжимая тряпку. – Сами завóдите, сами не убираете. Собака чья? Ваша. Сами и убирайте.
Подъездная дверь снова открылась. Вернулась жилица с собачкой. Её очки сразу же запотели, и она, шмыгая носом, пробежала мимо Алёны, которая стояла, воткнув швабру в пол, будто та была веслом и Алёна собиралась уплыть по блестящей только что протёртой дорожке. Чихуа-хуа притормозила на том месте, где недавно оставляла лужу, принюхалась, жилица потянула поводок, и собачка, цокая по полу коготками, проехала по мытому полу за ней. Возле двери к лифтам женщина обернулась, стёкла её очков уже прояснились, опасливо глянула на Алёну, они встретились глазами, и жилица быстро шмыгнула за дверь, подтолкнув собачку. Алёна шумно отжала тряпку и начала вытирать новые мокрые следы.
– Вот уборщицу и просите, – бесцветно говорила она. – Сами же наследили, и собачка ваша гадит.
Вернувшись к себе в конторку, Алёна долго смотрела в экран, показывающий двор. Белые точки, ляпающие по экрану, усыпляли, её голубые глаза подёрнулись тупой мутью, и лицо Алёны на миг стало безобразным. Снега этой зимой навалило как никогда. Вчера приезжала техника убирать завалы, но нагребла высокие кучи вокруг двора. Таких сугробов Алёна не видела даже в Сибири, где родилась. Новый район Алёне не нравился, хоть и считался престижным. Последние лет десять она жила на Таганке, работала сиделкой у одного старика – Александра Семёновича. Но старик умер три месяца назад, а её скромные сбережения быстро закончились. И как раз из этого дома со скандалом ушла консьержка. Родственница старика знала начальницу из управляющей и предложила ей Алёну. Алёна согласилась, но каждый день её тянуло на Таганку, в старую Москву, к которой она привыкла. От воспоминаний о Таганке и старике на глаза навернулись слёзы, и теперь Алёна могла показаться даже симпатичной. На экране появилась фигурка, замотанная белой мелькающей мутью. Она шла от парковки, кутаясь в огромный пуховик и наклонив голову. Алёна узнала рыжую жилицу с седьмого этажа. Кажется, её звали Марией. Эта всегда здоровалась и всегда спешила. Алёне ни разу не удалось хорошенько рассмотреть её лицо.
– Добрый вечер, – раздался её низкий бодрый голос, когда она, как обычно, пробежала мимо Алёны.
Высунувшись из окошка, Алёна увидела только край её пуховика. Алёна хотела ответить, но передумала.
Алёна уже лежала на узкой кровати в комнатке, отведённой ей в этом же доме на первом этаже. Здесь она жила и в выходные, когда приходил сменить её другой консьерж – пожилой мужчина, сотрудник УК. Комнатка была студией со скромной мебелью и узкой ванной комнатой с душевой кабиной, ходящей ходуном. У кровати лежал дешёвый коврик. Окно выходило на внутренний двор, прямо на мусорные контейнеры, которые по утрам шумно выгружали дворники, будя Алёну. Алёна уже приняла душ и собиралась уснуть, чтобы выспаться до утреннего прихода дворников, как вдруг просигналил домовой чат. Алёна решила прочесть сообщение утром, но передумала, боясь начальницы. Та сильно ругалась, когда Алёна проспала сообщение жильцов с четырнадцатого о том, что их заливает.
Алёна открыла сообщение. Писала Ольга Петровна.
«Уважаемые соседи! Хотела бы высказаться по поводу новой консьержки. Дело в том, что живу я одна со старой собакой, собака после инсульта. Она медленно ходит и не всегда успевает добежать до снежка. Иногда она делает свои маленькие дела на полу в вестибюле. Замечу отдельно: моя собака – не единственная такая в подъезде, но претензии почему-то только к нам. Сегодня консьержка так смотрела на меня, как будто мы с собакой нарочно медленно ходим, я вернулась с прогулки вся в слезах. Не знаю, что мне делать. Но, наверное, обращусь в УК – пусть меняют эту грубиянку на другую».
Алёну моментально бросило в жар, она почувствовала резкий запах своего пота. Она представила, как снова придётся искать новую работу, без которой она просидела почти два месяца после смерти старика. Своего жилья у Алёны нигде не было. Александр Семёнович, бывший военный хирург, один раз намекнул, что, если б не родственницы, двоюродные племянницы, то оставил бы Алёне долю в квартире. Теперь ей сорок пять, у неё болит спина после двадцати лет физической работы, ей удалось накопить скромную сумму, пока она жила у Александра Семёновича, ведь старик запрещал ей самой тратиться на еду, но в Москве на эти деньги она могла купить только пару квадратных метров даже в самом скромном районе, а возвращаться на родину в деревню она не хотела.
«Как я смотрела на неё?! – спрашивала Алёна про себя. – Зачем она сказки придумывает, я ей слова не сказала! А то, что её собака как заяц бежит, когда нассыт?! Ничего она не медленно ходит, эта её собачка, и другие собаки не гадят! Неправду зачем говорить?»
Алёна затянулась воздухом и взялась писать ответ, но в этот момент вспомнила, как почти три месяца назад утром обнаружила Александра Семёновича мёртвым, как он лежал в кровати, подложив под голову неестественно жёлтую руку. И как она надеялась, что в завещании он отпишет что-нибудь ей, но в завещании об Алёне не было ни слова, поэтому она не стала сильно убиваться на его похоронах. Она разрыдалась и пошарила в тумбочке, ища пузырёк с валерьянкой; там она его не нашла, вспомнила, что оставила его на столе в конторке, и решила идти туда. Она накинула поверх ночной рубашки длинную вязаную кофту и на цыпочках прокралась из своей комнатки в коридор, спустилась по лестнице на нулевой этаж и вышла в вестибюль. Наглухо захлопнутое окошко конторки в приглушённом свете произвело на неё неприятное впечатление, как будто она уже отсюда съехала. Проходя мимо огромного зеркала в рамке в виде солнца с огромными кривыми лучами, Алёна бросила в него быстрый взгляд. Отражение показалось ей настолько красивым, что она остановилась и стала смотреть на себя. В тусклом свете лицо её было белым, глаза – большими под яркими чёрными бровями. Чёрной полоски над крупным ртом не было видно. Она вдруг вспомнила, как была в последний раз счастлива. Их с мужем пригласили на день рождения его шефа, и Алёна заняла у подруги пудровое платье с зелёными розами. Муж, вернувшийся после второй войны в Чечне, только устроился на работу водителем к большому промышленнику. «Нагрелся на распаде Союза», – сказал ей муж в свой первый рабочий день о шефе.
Ей вспомнились пригласительная открытка, банкетный зал, слывший лучшим в городе, их столик – самый крайний, возле двери, роза в стеклянной колбе посередине стола. Алёну тогда удивило, что в колбу она была упрятана вся. Мелькнул и шёлковый палантин, который она накинула поверх платья, им Алёна очень дорожила – это был подарок отца на свадьбу. Мелькнули и чёрные глаза сына мужниного шефа, они всё время следили за ней. Богато одетые гости с важными лицами выходили на сцену и говорили хорошие слова о виновнике торжества. «Разве мог такой порядочный человек воровать? – подумала тогда Алёна. – Люди врать не будут».
За столиком Алёна сидела неестественно прямо, со вздёрнутой тёмной головой. Официант в белых перчатках подкладывал ей на тарелку закуски и салаты, подливал в бокал вина. Она казалась себе очень красивой, громко хлопала после каждого тоста, смеялась каждой шутке, делая вид, что не замечает взглядов шефского сына. Она танцевала с мужем, палантин сползал с плеч, она услышала, как кто-то сказал: «А вон водила с женой танцует, ветеран», и кто-то ответил: «Какие у нас простые благородные люди». Потом она отказывалась танцевать с шефским сыном, но её муж настоял, и, всё-таки дав себя уговорить, Алёна откидывалась, отодвигалась от этого сына и казалась себе деревянной. Ей почему-то казалось, что после этого вечера жизнь её кардинально изменится.
Алёна очнулась от воспоминаний и увидела привычный вестибюль чужого дома. Она очень изменилась за эти двадцать пять лет, теперь по ней и не скажешь, что она когда-то была красива. Она быстро нашла на столе пузырёк с валерьянкой. Вернулась в свою комнатку, накапала в стакан двадцать пять капель, выпила и, перед тем как уснуть, решила проверить чат. Оказалось, что, пока она ходила за пузырьком, жильцы написали туда с десяток сообщений.
«Вы, конечно, меня простите, – писала Мария Смирнова, и у Алёны перед глазами всплыла та рыжая, – но консьерж абсолютно в своём праве за вашей собакой не убирать. Уборка не входит в её обязанности. Почитайте договор. Почему бы вам самой не вытереть за СВОЕЙ собакой. а если не можете, оплачивайте дополнительно уборщицу».
«А это не ваша собака гадит на детской площадке? Вы же знаете, что с собаками на площадку нельзя!» – спрашивала Елена П., и Алёне представилась худая безликая женщина модельной внешности, мать троих маленьких сыновей.
«Если ваша собака больна, усыпите её», – написала Инга.
«А кого ей ещё усыпить? – парировала Екатерина Андреевна. – Может, и мать родную? Скажите, если вы такая умная, что делать с жильцами, которые громко включают по ночам телевизор?»
«Что вы себе позволяете?» – одновременно написали Инге Ольга Петровна и Галина А.
«Мне тоже показалось, что новая консьержка неприятная, – написала Радмила, и Алёне вспомнилась красивая женщина лет тридцати пяти с длинными тёмными волосами и азиатскими глазами. – В прошлом месяце я просила её не уродовать подъезд к Новому году. У неё совершенно нет вкуса. Она же понаставила этих ёлок – четыре (4!) – штуки, и все – безобразные, с дешёвыми пластмассовыми игрушками из «Магнита».
«Это была прежняя консьержка, – поправила её Мария Смирнова. – Вы же сами инициировали сбор подписей за её увольнение, сейчас новая».
«Почему я вообще должна всех помнить? Все они – на одно лицо! – ответила Радмила. – Вы почему мне хамите? Я не вам писала!»
«Я вам не хамлю, – ответила Мария Смирнова. – Консьерж тоже человек. Поинтересуйтесь её зарплатой».
«Вы по какому праву так разговариваете?!!» – спросила Радмила.
«Это ваша «канарейка» на парковке?» – отметил Марию Фёдор Григорьев, и Алёна по аватарке поняла, что это – тот вежливый мужчина.
«Моя», – ответила Мария С.
«Красотка», – написал Фёдор.
«Спасибо в любом случае», – ответила Мария.
«Памперс! – написала Елена П., мать троих детей. – Если у вашей собаки недержание, надевайте на неё, когда выходите, памперс. Разумных вариантов – масса. Надо просто захотеть».
Алёна раз десять перечитала сообщения, смеясь и плача. Ещё целый час она ждала, когда кто-нибудь напишет что-то ещё в её защиту, глаза её слипались от валерьянки, буквы становились мутными. Алёна наконец уснула.
На другой день, уже разбуженная в пять утра дворниками, Алёна дремала в конторке, запрокинув голову и приоткрыв рот. Разбудил её звонок в дверь. Алёна впустила мужчину с корзиной гортензий. Он поставил корзину на пол возле её окошка.
– Кому? – гаркнула Алёна.
– Консьержу, – ответил мужчина с акцентом.
– Консьерж – я, – грубо ответила Алёна, она не утруждала себя вежливостью к строителям и курьерам. – Цветы в какую квартиру принёс?
Курьер сверился с телефоном.
– Консьержу написано, больше ничего не написано, – сказал он и ушёл.
– Куда пошёл? – Алёна приподнялась. – В квартиру – какую?
Она вышла из конторки и придирчиво осмотрела корзину. Та была большой, круглой и вмещала, наверное, сто пышных голов розового, белого и голубого цвета. Алёна такие видела только на картинках. В это время из лифта вышла Ольга Петровна с собачкой. Она тоже остановилась возле корзины.
– Тихо! – прикрикнула она на собачку, рвавшуюся к выходу.
Собачка остановилась и сделала лужу, после чего Ольга Петровна потащила её к двери. Алёна, тяжело вздохнув, вернулась на своё место и сидела, высоко держа голову, ожидая, когда за цветами спустится хозяйка. «Стоят небось, как моя зарплата. Не, больше», – сказала она про себя.
В вестибюль вышла Инга, она была в объёмном спортивном костюме с капюшоном, похожим на вторую голову, раздувающуюся над чёрным высоким хвостом волос. Она медленно проплыла мимо конторки, глядя в телефон и листая рилсы, но, заметив корзину, остановилась. «Ей, что ли, прислали?» – спросила себя Алёна. Инга некоторое время смотрела на цветы, сфотографировала корзину и ушла. Алёна снова приподнялась и увидела, что лужа приблизилась к корзине.
Алёна вспомнила Александра Семёновича, который всегда дарил ей семь нарциссов на Восьмое марта. Муж несколько раз дарил розы на высоких толстых стеблях.
В домовой чат пришло сообщение. Инга отправила туда фотографию корзины с гортензиями и подписала: «Кто-то нашей консьержке прислал».
«Кто-то большой молодец», – быстро настрочила Мария Смирнова.
Её слова понравились Фёдору Григорьеву, и он оставил под ними большой палец.
«Так это мне?!» – испугалась Алёна.
Разные мысли начали тупо ворочаться в её голове, Алёна вспотела. Она вспомнила, что красивый букет ей всё-таки дарили – на другой день после торжества шефский сын прислал ей домой короткие розы с запиской, что будет ждать её в ресторане. Этот шефский сын ей совсем не нравился. Но разве она могла не пойти? Слишком тяжело на торжестве ей в голову втесалась мысль, что всё должно измениться, и от этой мысли её весь день до встречи пошатывало, иногда она даже тихонько выла.
Алёна сама не заметила, как начала пошатываться на стуле в конторке и тихонько выть. В это время с прогулки вернулась Ольга Петровна. Она остановилась и теперь начала разглядывать цветы, крепко держа поводок, с которого её собачка, тоже подвывая, рвалась к собственной луже. В подъезде было тихо, даже как-то гулко, только собачка с натянутого поводка царапала коготками пол. Наконец Ольга Петровна спросила, прищурив глаза:
– Сколько же стоит такая корзина? Тысяч двадцать?
– Не, дороже, – отозвалась Алёна.
– Надо же… – задумчиво протянула Ольга Петровна, – какие галантные мужчины живут в нашем доме. Кто бы мог подумать! Кто бы подумать мог?
– Не знаю, кому это, – услужливо сказала Алёна. – Жду хозяйку.
– Вам это, милая, от тайного поклонника, – ласково отвечала Ольга Петровна. Она улыбалась, и лицо её казалось спокойным и безмятежным, но глаза зорко следили за тем, чтобы чихуа-хуа не влезла в лужу.
– Да куда – мне? Да какой поклонник! – пробасила покрасневшая Алёна и засмеялась.
– Вам оставили, значит, вам, – многозначительно сказала Ольга Петровна, и в её голосе прозвенел намёк, словно она знала чуть больше.
Ольга Петровна ушла, бормоча: «Кто бы мог подумать! Ну кто бы мог подумать!» А Алёна поспешила в подсобку, вынесла оттуда ведро с тряпкой и энергично вытерла лужу. Потом она долго сидела в конторке, выпрямив спину. Жильцы заходили и выходили, оглядываясь на корзину. Наконец она не выдержала и ушла к себе в комнату за старым палантином и уже до вечера сидела в конторке в нём.
Скоро вернулась Инга и принесла с собой стаканчик с кофе и коробку пирожных из соседней «Азбуки вкуса». Она одарила покупками удивлённую Алёну. Алёна всё повторяла:
– Да куда ж? Куда?
– А туда, туда, – высоким безапелляционным голосом отвечала Инга. – Вы так много делаете для нас. Мы вам так благодарны. Мы ценим ваш труд.
– Да не делаю я ничего, – растерянно говорила Алёна. – Я же и не сделала ничего.
– Не преуменьшайте, – Инга приобняла Алёну за плечо и сделала селфи.
Когда она ушла, Алёна съела одно пирожное, запивая кофе. Капучино на альтернативном молоке она не любила, но выпила до дна. «Вот как может быть, – повторяла она про себя. – Вот как бывает». Она жалела, что столько лет отдала уходу за стариком, не зная настоящей жизни, а могла бы сразу после смерти мужа устроиться консьержем и общаться с вот такими людьми, и уже жизнь её бы изменилась. На другой день после торжества муж поздно вечером повёз куда-то шефского сына, и они влетели под фуру. Шеф закатил своему сыну богатые похороны, говорили, что сразу заказал известному городскому скульптору фигуру сына из чёрного мрамора. А её мужа похоронили скромно, и на похоронах никого почти не было, кроме Алёны, его матери и пары родственников с его стороны. Алёна сильно плакала, кричала и рыдала в голос, но не столько по мужу, сколько от обиды на жизнь. Она так кричала и кидалась на единственный венок, прикрывший свежую могилу, что свекровь, испугавшись за венок, бросилась её поднимать.
От воспоминаний её отвлёк звук сообщения. Инга выложила в чат селфи с Алёной. На нём Алёна выглядела смущённой, её когда-то красивый рот теперь растянулся в глупой улыбке, на висках заметно серебрилась седина, а кожа в близком сравнении с холёным блестящим лицом Инги смотрелась грубой и пористой.
«Соседи, присоединяйтесь к добрым делам!» – написала Инга.
Минут через пятнадцать в вестибюль вышла Елена с сыновьями. Все трое были в белых рубашках и вынесли Алёне на широком блюде внушительный кусок шоколадного торта. Расчувствовавшись, Алёна схватила одного, средненького, повернула к себе, тоскливо посмотрела в его заострённое личико и хотела поцеловать, но удержалась, не зная, понравится ли это его матери. Мальчик вырвался из её рук и убежал к матери. Оставшись в конторке одна, Алёна разрыдалась и плакала целых пять минут.
– Ой вы, мои хорошие! – баском голосила она, вспоминая голубые глаза мальчика. – Ой вы, мои…
Продолжение в следующем номере
