Сергей Князев
Несколько лет назад в издательстве «Языки русской культуры» вышел том сонетов Шекспира в полном переводе профессора Миннесотского университета Анатолия Либермана.
Будучи скандинавистом, специалистом по общему и историческому языкознанию, а также по средневековой германской литературе, он много десятилетий профессиональной жизни отдал также поэтическому переводу — и в особенности изучению и переложению стихов Шекспира. Эти переводы — не просто художественное творчество большого поклонника классических текстов; они опираются на фундаментальную, им же разработанную теорию. В своих статьях, посвященных поэзии Шекспира, Анатолий Либерман подробно разъясняет, что, как и почему он переводил, а также почему предыдущие переводы (в том числе знаменитые работы Маршака) в строгом смысле не вполне правомерно называть «Шекспиром».
На днях в издательстве АСТ вышел сборник «Уильям Шекспир. Сонеты в разных переводах», где шекспировские тексты представлены сразу в четырех вариантах: в оригинале, а также в переводах Анатолия Либермана, Модеста Чайковского и других переводчиков — среди которых, в частности, Валерий Брюсов и Николай Гумилев. Некоторые сонеты сопровождаются реальным и филологическим комментарием А. Либермана.
В интервью «ЛГ» Анатолий Симонович Либерман рассказывает об истории своей работы над переводами сонетов и о том, как эта деятельность повлияла на него как филолога и поэта.
— Что стало импульсом переводить (условно говоря, заново) сонеты Шекспира?
— Всё началось случайно. Я был студентом английского факультета Ленинградского Педагогического института имени А. И. Герцена. Курс, кажется, назывался «Аналитическое чтение». У меня была несравненная, почти гениальная преподавательница.
— Как ее звали?
— Инна Яковлевна Левит, впоследствии Сорокина. Ее отец, большевик с дореволюционным стажем, назвал дочерей Лениной и Искрой. Но звали все Ленину Инной, и свое «настоящее имя» она сказала мне много позже. (Два человека определили мою жизнь: она и позже профессор Михаил Иванович Стеблин-Каменский, но это так, в скобках.) Инна Яковлевна учила нас стилистическому анализу текста. Разбиралась проза (юмор, драма и т. д.), но попадались и стихи. На четвертом или пятом курсе мы читали 65-й сонет. Я к тому времени уже кое-что перевел и решил рискнуть: справлюсь ли я с сонетом. Шекспир! Мой вариант знакомым понравился. Позже я перевел еще двадцать или около того любимых сонетов — разумеется, без всякой мысли о публикации. Попасть в печать со стороны в те времена было невозможно. В петрозаводский журнал «Север» меня представили знакомые, но остальное зависело от редактора. Он переводы одобрил и напечатал, не заботясь о Маршаке с Пастернаком. Похвала в «Литературной газете» («После Маршака?! Да, после Маршака», — и т. д.) навсегда осталась самым памятным откликом на мою деятельность переводчика на русский. А о том (покойном) редакторе «Севера» Дмитрии Яковлевиче Гусарове я вспоминаю с благодарностью всю жизнь. Потом Гусаров принял мою подборку переводов с исландского. Свет не без добрых людей.
— Переводы каких сонетов, как вам кажется, удались больше?
— Все сонеты — чудо, но даже на таком фоне есть самые яркие звезды. Я считаю, что мне удались гениальные № 72–74, скорбные 57-58 и неповторимый № 129. Доволен я и хрестоматийным № 18. О № 66 (его перевод давно уже превратился в вид спорта) я не говорю: его совсем затерли (там ведь вроде бы всё про нас!). «Как вора, друга я зову на суд, / Но пусть меня сообщником ведут» (№ 35). Вот она мечта: стать сообщником Шекспира. Много нас таких, честолюбцев…
— Говорят, что перевод – это искусство потерь. Чего вам в своих переводах добиться не удалось?
— Речь идет не об отдельных словах или строчках. Лучше Шекспира не напишешь. Передавать его каламбуры — не самое важное, но вот дух передать надо, и необходимо сохранить его афористичность, непреднамеренную цитатность. Главное, чтобы Шекспир не превратился в Апухтина, а это частично произошло с Маршаком. Я хотел, чтобы страстность, ликование и мука автора прозвучали в переводе. Только без банальностей, без кровь/любовь/вновь и без ты/красоты. Я сейчас перечитал книгу. Вроде бы симфония звучит.
— Повлияло ли на вас как на стихотворца, что вы переводили Шекспира и скандинавских поэтов?
— Нет, сонеты задают игру сами, но именно сонеты (английские) я читаю всю жизнь и сам написал их изрядное количество, причем именно «английских», а не «итальянских». Но я перевел на английский почти целиком Лермонтова, Боратынского и Тютчева на английский (в размере подлинника и в рифму; с подробным комментарием). На Западе мои переводы были встречены очень хорошо, но в России их не заметили вовсе. Увы, на издание сонетов не было ни звука в Англии и прочем англоязычном мире (какое им нынче дело до русского Шекспира!), но в Москве книга потихоньку продается, а теперь вот сонеты еще и переиздали, так что грех жаловаться. Когда-то я собирался «сделать» книгу «Английский сонет в русских переводах». Но потом я уехал, и возникли русские классики в английском переводе. Кто бы мог подумать!
— Вы как стихотворец предпочитаете исключительно силлабо-тонику или экспериментировали с другими системами?
— Я вырос на классике (русской, а потом английской) и стихи пишу всю жизнь. Они, конечно, более или менее консервативны. Пишу я стихи по наитию. Наверно, если бы у меня была аудитория (как в филологии), писал бы регулярно. В основном мои стихи силлаботонические, но иногда я вдруг начинаю говорить более раскованно, хотя всегда в рифму, что не мешает мне восхищаться нерифмованным древнегерманским стихом, «Словом о полку…» и проч., но мне без рифмы скучно. С годами мои стихи стали гораздо более раскованными в смысле просодики. Они идут изнутри, но в «нутре» многое изменилось за долгие годы. Я не задаю себе просодических задач: всё получается само собой. Верлибр — не моя стихия, хотя я читал очень хорошие стихи в этом жанре, но это как в музыке. Бесподобен Стравинский, но я бы так писать не хотел. И, как Прокофьев, не хотел бы (то есть не мог бы). А как Скрябин хотел бы, но не умею. Акцентный стих тоже не моя стихия.
— Насколько для вас было важно творчество ваших современников – например, поющих поэтов: Окуджавы, Высоцкого, Галича? Интересен ли вам Шпаликов? Что думаете о Давиде Самойлове? Льве Лосеве?
— Все они, кроме Лосева, близки и дороги мне, но «бог» мой—Галич: гениальная смесь лирики и иронии, ошеломляющий репертуар рифм, полная раскованность. А скажем, Бродский—чужая для меня планета, но это долгий разговор.
