Дмитрий Воденников, поэт
Есть чужие продукты – проживать чужую жизнь, воплощать чужие хотелки. Чего ты хочешь? Я? Зефира. А ты? А я молока.
Уже второй раз доставка путает адреса, и мне привозят то, что я не заказываю.
Возврат совершить невозможно, можно только вытребовать обратно свои деньги.
Ну а с этим всем добром что делать? «Съешьте», – советуют тебе в поддержке.
Я ем всё это и думаю: вот это было для детей. Шоколадный медвежонок.
Это – для бабушки. Творожная масса с изюмом.
А вот для родителей: суши.
А они – те, мне неизвестные, но тоже где-то в моём, видимо, районе живущие, получают мой заказ и думают: что за дурак там у нас по соседству живёт? Зачем он всё это назаказал?
У меня же совсем простая еда, солдатская: хлеб, каша.
И прям вижу, как они сидят там, на своей чужой, залитой слишком ярким электрическим верхним светом кухне, ожидавшие в приятном волнении и суши, и шоколадного медвежонка, и полезной творожной массы с изюмом, сидят, теперь уже грустные, смотрят на этот мой сиротский хлеб, на эту мою серую овсянку, запечатанную в прозрачном контейнере, и брезгливо морщатся. Или жалеют меня.
Не надо меня жалеть. Даже не так. Не смейте меня жалеть.
И вот я сижу один, в темноте, и жую чужого шоколадного медведя.
И вдруг подумалось: а ведь я как бы становлюсь на мгновения этим ребёнком? Доедаю за ним, невидимым, неведомым, его неслучившуюся радость.
Я откусываю медведю голову, и мне кажется, что как будто я даже совершаю маленькое, незаметное и незначительное преступление против чужого детства.
А потом я – ведь всё равно уже ничего не исправить – открываю липкую, приторную творожную массу с изюмом, которую должна была съесть какая-то тихая, благообразная (или, наоборот, ворчливая, вечно недовольная, с поджатыми губами) старушка, и чувствую, как у меня на зубах и языке растирается полезный белок для чужой старости.
Впрочем, мне и самому давно уже пора улучшать метаболизм, поддерживать на оптимальном уровне мышечную массу, не терять силу и выносливость, а также нормализовать работу ЖКТ. Так что спасибо тебе, чужая бабушка.
И всё же… Бог курьеров, всё-таки ответь мне: зачем они привозят мне чужие жизни? Я и в своей иногда немного запутываюсь, а мне в коробках из плотного крафта доставляют ещё и чужие.
И теперь их бытие, их любовь, их семейные дрязги, их примирения лежат у меня на столе. Крошатся. Пахнут васаби. Становятся мной.
Если додумать эту мысль до конца (как доесть творог с изюмом, шоколадного мишку и роллы с лососем, хотя я вообще-то уважаю с угрём), то можно себе представить, что, если я сейчас умру (ну, все мы рано или поздно это сделаем), патологоанатом вскроет меня и скажет: «Посмотрите, внутри него нет ничего его собственного. Он весь состоит из чужих заказов. Из чужих хотелок».
Но его ассистентка, добрая, тонко чувствующая, начитанная девушка Маргарита Л. возразит: «Ну это как посмотреть, Михаил Николаевич. В конце концов, может, наш клиент понял наконец, пусть и перед смертью, что, несмотря на всю свою пустоту и зависимость от чужих ожиданий, даже он может рассчитывать на неожиданный подарок небес, пусть даже если этот заказ предназначался кому-то другому».
