Ирлан Хугаев
Родился во Владикавказе в 1965 году. Окончил филологический факультет СОГУ им. К.Л. Хетагурова. Преподавал в школах Северной Осетии и Москвы. В 1997 году защитил кандидатскую («Россия и Кавказ в историческом романе Хаджи-Мурата Мугуева «Буйный Терек»), в 2010‑м – докторскую («Осетинская русскоязычная литература: генезис и становление») диссертации. Соавтор сценария и исполнитель главной роли в фильме Аслана Галазова «Ласточки прилетели» (2006). В настоящее время – главный научный сотрудник Владикавказского научного центра РАН. Автор десятков научных статей и очерков, двух монографий, сборников поэтических («Вериги воли», 2013) и прозаических («Вечный огонь», 2018) произведений.
– …Однажды, проповедуя на горе Коршунов, Будда повернул в руке цветок лотоса, – за неимением цветка я поднимаю над головой ширпотребовскую шариковую ручку: – Один лишь Махакашьяпа улыбнулся этому откровению. Тогда Будда сказал: «Я обладаю истинным глазом Дхармы, чудесным сознанием Нирваны. Только что я передал их Махакашьяпе».
Выждав с минуту, я с преувеличенной досадой бросаю ручку на стол.
– Ах, как жаль. Никто из вас не улыбнулся. Нет среди вас Махакашьяпы. Впрочем, я тоже не Будда.
Пройдясь в задумчивости от окна к двери и обратно, я останавливаюсь и поднимаю глаза, чувствуя редкий, но хорошо знакомый прилив куража.
– О чём эта притча?.. О том, что ничему нельзя научить, опираясь лишь на методологию. Учение можно передать только так – сразу и целиком, как дарят цветок… «Основы литературного творчества!» – восклицаю я саркастически и даже с некоторым презрением, стараясь при этом не особенно гримасничать: я знаю, что у меня слишком хлопотливые брови, особенно левая: – Вот для чего мы собираемся в назначенный час дважды в неделю. Оставляем родителей, бабушек, братьев и сестёр – всех, кто нас любит и скучает по нам, и, не успев толком позавтракать, толкаемся в автобусах, спешим за очередной порцией безжизненной теории. «Мы иссушили ум наукою бесплодной»!.. Чья, кстати, это строка?
– Лермонтова, – произносит кто-то шепотком.
– Ну, слава Богу… «Основы литературного творчества»! Пф!.. Что Лермонтов знал об этих основах? Он просто жил и сражался – и его стихи сами собой рождались из его жизни и сражений. Бдение души, по возможности полное и правильное, – вот основа творчества. Хотите писать – сперва проснитесь; будьте чуткими, добрыми и справедливыми; живите и сражайтесь! Всё остальное – от лукавого. Не стройте иллюзий: я вас ничему не могу научить. Сам Лермонтов не научил бы. Он просто подарил бы вам цветок. Да он и подарил – и не один: он осыпал нас, неблагодарных, цветами своих творений…
Не забывая разнообразить мизансцену, я сажусь, с напряжением сцепив на столе пальцы и готовясь к следующему пассажу.
– Писатель рождается из читателя. А вы ещё и читать не научились. Разве вы умеете читать?.. Мм?..
Молчание.
– Итак, если бы я и хотел, то я бы не смог научить вас. А если бы я мог, то я бы не захотел. Почему бы мне учить вас?.. – я обвожу взглядом аудиторию и ухмыляюсь, собираясь разбавить назидание юмором. – Чего это ради? Чем я вам обязан?.. Зачем бы мне плодить конкурентов? Ведь кто-нибудь из вас, чего доброго, меня превзойдёт.
Тишина.
– Мне не понравились ваши опыты. Ни в лирике, ни в прозе. Вы пишете утопии. Тома утопий легче написать, чем одно правдивое предложение. Где ваш типичный характер в типичных обстоятельствах?.. Жизнь, прекрасная, достойная писания с натуры, полная загадок и озарений, кипит вокруг вас, переливаясь всеми цветами радуги, а вы в поисках темы за тридевять земель пускаетесь во все тяжкие!.. Пишете головой, а душу выказать стесняетесь. А между тем ваша голова ещё гораздо глупее души… Оставьте голову профессорам и критикам. Холод в ваших писаниях. Всё выдумки. Искандер говорит, что искусство – это совесть, выраженная в пластической форме. Задача искусства в том, чтобы согреть человека, а не в том, чтобы пытать его ледяными головоломками Снежной королевы. Никто из вас Гердой не хочет быть… Температура читателя – тридцать шесть и шесть. Всего лишь!.. Если бросить его в степи среди метели, его задует, как свечу…
Мне кажется, что я немного как бы отклонился от намеченной линии и упустил нить, на которой был завязан какой-то хитрый, остроумный узелок, но я об этом не переживаю, зная по опыту, что всё поправлю. Впрочем, может быть, и поправлять ничего не надо: они всё равно не следят за моей мыслью с тем пристрастием, с каким я сам слежу за ней… А, вот оно!
– Не надо рыскать в потёмках умозрения, искать сюжеты и схемы. Только автор детектива начинает со схемы. Вот почему это самый низкий жанр. Не пишите детективов. Автор детективного романа – это мошенник, расследующий преступление, которое сам же и спланировал. Вообще не пишите романов. Это нескромно, ибо надо уважать время читателя; плохой рассказ лучше плохого романа.
Я снова встаю и подхожу к доске, испещрённой каракулями доисторической грамматики.
– И парадоксов с афоризмами не надо изобретать, – продолжаю я, не оборачиваясь, тоже ради мизансцены. – В прошлый раз мы касались Грина. Не Грэма – Александра. Помните его «Повесть, оконченную благодаря пуле»?.. «Его романы, – говорит автор о своём герое, – тщательно проводили идеи, в которые он не верил, но излагал их потому, что они были парадоксальны». Повесть не слишком выразительна, но мораль верная. Мораль в том, что как только Коломб, писатель, перестал сочинять, его повесть написалась сама собой. Пуля и цветок вас научат. А я – нет. Увольте.
Смекнув, что последняя мораль дублирует пассаж с Лермонтовым и что лучше будет нейтрализовать эту тавтологию, я быстро поворачиваюсь и добавляю с притворной грустью:
– И вообще, зачем вам это?.. Знаете, как сказал один настоящий поэт про ненастоящего?.. Я, дескать, с радостью признал бы его поэтом, если бы он совсем не писал стихов. Здорово, а?.. К тому же это дело нерентабельное: нынче гонораров не платят; разоритесь.
Я доволен собой и ментально любуюсь произведённым мною эффектом. Нарочно, не без рисовки, я изображаю некоторое замешательство и, подступив к окну, гляжу на небо и острые верхушки кипарисов.
– О, ласточки прилетели, – замечаю я, намекая на общеизвестный кинематографический факт.
Кто-то хмыкнул.
Скосив глаза, я вижу всех разом и немного расстраиваюсь тем, что никто на меня не смотрит. Это, конечно, не самое главное; ведь я не пляшу, а рассуждаю. Главное, чтобы слушали… Впрочем, одна, с последней парты, смотрит-таки. И очень внимательно. Даже пристально. Симпатичная девушка. Кажется, её зовут Лолита…
– И вот, кстати, вам вопрос, – говорю я, снова оживляясь, ибо предвосхищаю следующий, в главных пунктах мгновенно свёрстанный монолог минут как минимум на пятнадцать. О, этот будет лучше прежнего… Я бросаюсь к доске, удаляю пересохшей тряпкой неловкие древнерусские буквицы, похожие на вымерших насекомых, хватаю кусок мела и оборачиваюсь к аудитории с коварной усмешкой, обещая тем самым очередное филологическое лакомство. – Знаете, как Набоков определяет вдохновение?.. Это, в общем, очень туманно, и всё же интересно. Он говорит…
– Уже звонок был!
– Что, простите?..
– Звонок. Занятия закончились. Десять минут назад, – говорит Лолита, глядя мне в глаза, холодно и очень внятно. Вероятно, это для того, чтобы ей не пришлось повторять ещё раз.
– А, ну… – некоторое время я не двигаюсь, чувствуя, как неслышно рушатся мои великолепные построения, погребая меня под тяжким невидимым прахом. – Ладно…
Я кладу мел на место, возвращаюсь к столу и сажусь, ощущая на лице неловкую, занемевшую улыбку. От досады, что не нашёл способа отреагировать как-нибудь элегантно, я краснею и покрываюсь испариной… С минуту я стираю с похолодевших пальцев мел, потом смотрю на часы, не видя стрелок, шуршу бумажками… Мне стыдно за моё плутоватое вдохновение, за моё красноречие и мизансцену, за все мои цитаты… Ещё и ласточек для чего-то приплёл… Надо же, как срезала… Вот тебе и цветок, и пуля!.. Поделом тебе.
– Ладно… Все свободны. Извините, что задержал вас… Счастливые, видите ли, звонков не наблюдают.
Безмолвие. Никто не шелохнётся.
– Ну, что же вы не расходитесь?..
Сидят, как сговорились.
– А, вам и здесь хорошо? – вопрошаю я нервно и, кажется, жалобно и с обидой. – Вам надо только, чтобы я замолчал?.. Понятно.
Все потупили взоры; одна Лолита не сводит с меня глаз, точно зачарованная… Что ещё ей нужно?..
– Простите. Я только хотела сообщить, что время вышло. На всякий случай. Вдруг вам и самим куда-нибудь нужно спешить. Или вы покурить хотите, а почему-то забыли…
Я смотрю на неё, пытаясь вникнуть в истинный, скрытый от неё самой, смысл этих слов, и ничего не могу разобрать; зато вдруг прозреваю, словно в облаке окружающего её воздуха, её сегодняшнее утро и завтрак, её бабушку с братиком и всех, кто её любит и скучает по ней; её неокрепшую душу, её будущее, её неотвратимую, даст Бог, старость, её поздние воспоминания о прожитой жизни, в которых наверняка будет место и этой минуте… Как нарочно, солнечный зайчик, отскочив от стола, прыгнул на портрет Гоголя за её плечом. И Гоголь хитро усмехнулся и подмигнул из-за блеснувшего стекла.
Я готов заплакать от нечаянной радости.
– Ах, солнышко… И вы простите меня. Ведь я, признаться, решил, что вы это со зла, от вредности… И правда, очень хочется уже покурить… Вас зовут Лолита, верно?.. Знаете что?.. Напишите об этом. Об этой неловкости, этом недоразумении… о том, как оно счастливо разрешилось… Только о таких вещах и стоит писать. А вы небылицы сочиняете, огороды городите. Напишите. А?..
07.10.2025
