Алекс Ааронов
Книга, не скрывающая своей художественной природы, сосредоточена не столько на точной последовательности исторических событий, сколько на особой логике власти – мире непрозрачности, стратегий и тщательно выстроенных политических инсценировок. Фильм, снятый на английском языке и созданный при участии Эмманюэля Каррера, развивает ту же идею, подчёркивая стилизованный и почти мифологический характер изображённой власти.
Если роман во многом обязан своей силой двусмысленности и сдержанности, которые допускает письменная форма, то экранная версия, более наглядная и прямолинейная, парадоксальным образом ослабляет ту сложность, которая делала книгу особенно притягательной. Внутреннее напряжение повествования уступает место эффектной, но местами слишком торжественной иллюстративности. Возникает, в частности, вопрос, почему фильм столь буквально следует тексту романа и отступает от него лишь в самых важных моментах, прежде всего в финале. Лично мне казалось, что сама тема и богатство книги оставляли достаточно пространства для более смелых режиссёрских решений, однако итоговый результат выглядит временами карикатурным.
Интересно отметить участие французского писателя Эмманюэля Каррера в работе над сценарием. Его творчество давно развивается на пересечении реальности, вымысла и интерпретации – достаточно вспомнить «Лимонова». Важно также, что Каррер является сыном Элен Каррер д’Анкосс, французского историка и политического деятеля грузинского происхождения, которая с 1999 года и до своей смерти в 2023 году занимала пост постоянного секретаря Французской академии. Она считалась одним из крупнейших французских специалистов по России, а её работы существенно повлияли на понимание во Франции исторической и политической динамики этой страны.
Возвращаясь к фильму, стоит сказать, что разочарование оказалось не единственным чувством, с которым я покинул кинозал. Как француз, проживший большую часть жизни во Франции, я был поражён разрывом между тем образом власти, который предлагает фильм, и тем политическим контекстом, в котором он появляется. Здесь проявляется любопытный парадокс: и книга, и фильм не скрывают определённого притяжения к образу сильной, упорядоченной и таинственной власти, наделённой почти мистическим всемогуществом и безупречной целеустремлённостью. Этот образ резко контрастирует с состоянием западных обществ – и французского в особенности, где всё более заметны гражданская дистанция и политическое отчуждение.
Во Франции, и это наиболее близкий мне пример, демократическая усталость прежде всего выражается в высокой степени электорального воздержания на всех уровнях выборов – от местных до президентских, не говоря уже о европейских. Не менее показателен и характер голосования, которое часто приобретает протестный и эмоциональный оттенок, а не отражает устойчивую приверженность коллективному политическому проекту. В более широком, хотя и менее измеримом смысле можно говорить о растущем гражданском разочаровании, усталости и недоверии к правящим элитам. Их сменяемость всё чаще воспринимается как нечто мало меняющее, тогда как сами политические решения нередко кажутся обусловленными внешними ограничениями, будь то Европейский союз, состояние государственных финансов или влияние частных интересов. Всё это формирует ощущение политической неэффективности и бессилия.
Эти процессы проявляются, в частности, в гиперперсонализации политических дебатов, драматизации общественной жизни и ускорении циклов коллективного возмущения. В качестве возражения можно было бы привести мобилизации «жёлтых жилетов» или протесты фермеров против соглашения МЕРКОСУР. Однако подобные всплески солидарности, как правило, остаются тесно связанными с конкретными материальными обстоятельствами и потому скорее подчёркивают общий фон гражданского дистанцирования. Медийный ажиотаж, сопровождающий такие эпизоды, нередко напоминает рефлекторную реакцию общества, находящегося в состоянии затяжной политической инерции.
В этом контексте «Маг Кремля» приобретает особое значение. Книга – и в несколько меньшей степени фильм – парадоксальным образом подтверждает описанные тенденции. Произведение предлагает цельный образ власти, одновременно неуловимой и полностью воплощённой, организованной вокруг ясного центра решений и жёсткой вертикали. Оно не столько фиксирует события, сколько создаёт воображаемый мир власти, наделённой романтическим измерением.
Именно здесь, по-видимому, скрывается одна из причин успеха романа среди западной аудитории. На фоне сложной, рассредоточенной и институционально многослойной власти в западных демократиях подобная репрезентация предлагает редкое ощущение политической ясности. Там, где реальная власть кажется распылённой и трудноуловимой, сохраняется устойчивая потребность в порядке и понятной структуре, которую художественный нарратив способен символически удовлетворить.
