Ирина Устинова, собкор «ЛГ» в Санкт-Петербурге, участник IX Международного конгресса переводчиков, автор доклада «Момо Капор: самый короткий путь в Белград»
О том, как ведущие мастера двойного пера со всего мира творят истинную культурную дипломатию, почему жанр короткого рассказа требует от переводчика в первую очередь ментального сопереживания и как сквозь призму судьбы сербского прозаика, художника и военного корреспондента Момо Капора открывается подлинная плоть Югославии, запертая в досадном издательском гетто.
Сплав над бездной: как дышит культурная дипломатия
Когда мир вокруг трещит по швам, а привычные геополитические опоры рушатся, превращаясь в зыбкий песок, спасение традиционно ищут в слове. Человечество за свою историю не придумало более прочного, надёжного и благородного связующего материала, чем живая ткань национальной словесности, бережно переведённая на язык другого народа. В начале сентября Москва принимала IX Международный конгресс переводчиков художественной литературы. Вопреки закрытым границам, санкционному давлению и сложнейшей многоступенчатой авиалогистике столица на несколько дней превратилась в место удивительно тёплой, живой и естественной встречи единомышленников.
Форум, организованный Институтом перевода при поддержке Минцифры России и при непосредственном участии таких авторитетных столпов нашей академической науки, как Институт мировой литературы имени А.М. Горького РАН (ИМЛИ) и Пушкинский Дом, собрал под своими знамёнами более 130 ведущих переводчиков из 42 стран мира. В кулуарах конгресса шутили, что в Москве на эти дни открылся настоящий, неофициальный «литературный филиал ООН» – уникальный гуманитарный институт, который вопреки всему объединяет людей поверх политических барьеров. Принимающая сторона проявила потрясающее, истинно русское радушие. В нынешних международных условиях собрать в одном пространстве специалистов такого масштаба – это не просто логистический триумф, это настоящий подвиг мягкой силы и чистой культурной дипломатии.
Атмосфера искреннего диалога настроилась на правильный тон с первых минут пленарного заседания, проходившего в стенах Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы имени М.И. Рудомино. Очень ёмко, точно и содержательно выступил директор департамента Минцифры Владимир Григорьев. Его слова задали рабочий, но одновременно глубоко человечный и уважительный тон всему последующему общению. Следом за ним к трибуне вышел писатель и главный редактор «Литературной газеты» Максим Замшев. Вместо стандартного приветствия он представил собравшимся блестящую, концептуально насыщенную 20‑минутную лекцию-панораму. За этот короткий отрезок времени он мастерски очертил пути, кризисы и магистральные судьбы современных писателей России, поставив перед переводческим сообществом глубокие вопросы: какой след русское слово оставит в XXI веке и куда направлен его следующий шаг? Именно благодаря такой живой подаче культурный диалог мгновенно лишился избыточного академизма.
За переводческими столами секций сидели мэтры, которые прямо сейчас, на наших глазах, творят историю. География участников поражала разнообразием: представители Индии (Ранджана Банерджи, Киран Сингх Верма), Бразилии (Мария Врагова), Аргентины (Алехандро Гонсалес), Италии (Паоло Нори), Франции (Анн Кольдефи-Фокар) и Турции (Мехмет Йылмаз). Финальным аккордом конгресса стало вручение престижной международной премии «Читай Россию / Read Russia» в демонстрационном зале ГУМа с видом на Красную площадь. Лауреатами года стали китайский лингвист Бай Сыхун за переводы классической драматургии Гоголя и Толстого, венгерский литературовед Йожеф Горетить за переводы сложнейшей современной русской прозы и сербский поэт Зоран Костич, подготовивший монументальную антологию русской поэзии с X по XXI век.
И пока на специализированных круглых столах шли неизбежные споры об экспансии искусственного интеллекта, на заседаниях литературных секций развернулся глубокий, драматичный разговор о самой сути художественного перевода. Мощным триггером для этой дискуссии послужил доклад, посвящённый творчеству сербского прозаика Момо Капора. Его имя для отечественного читателя до сих пор остаётся ничего не говорящим словосочетанием, хотя его малая проза – это готовое, идеально отполированное зеркало для нашей собственной мятущейся души.
Хроникёр распада: от сараевских руин до уранового пепла
Биография Момчило Капора сама по себе напоминает драматичное, полное крутых поворотов эпическое полотно, отразившее все геополитические катастрофы бурного XX века. Он родился в Сараево, и его детство было навечно обожжено страшной личной трагедией. В 1944 году, во время жестокой ковровой бомбардировки города, его мать погибла, закрыв своим телом семилетнего сына. Мальчик выжил под обломками, но этот опыт раннего сиротства, одиночества и физического выживания на руинах навсегда лишил его будущие тексты малейшей слащавости или фальшивого оптимизма. Он рано осознал, как хрупко человеческое счастье и как стремительно, в один миг, может исчезнуть привычный мир вокруг. При этом трагедия не сделала его характер мрачным или мизантропичным; напротив, она породила ту самую пронзительную, щемящую нежность к жизни, которой дышит каждая его строчка.
После окончания учёбы в Белграде Капор категорически отказался от роли кабинетного, изолированного от реальности творца. Он устроился работать журналистом, долгие годы вёл популярнейшие авторские колонки в крупных периодических изданиях. Именно эта ежедневная, плотная, живая связь с улицей, рынками, вокзалами и трамвайными разговорами сформировала его неподражаемый, сочный язык. Его рассказы никогда не высасывались из пальца – они вырастали из анекдотов, рассказанных случайными попутчиками, из диалогов соседей, из подсмотренных в окно бытовых драм.
Были в его биографии и периоды широких, интернациональных горизонтов. В 1970‑х годах Капор уехал в Перу, где на протяжении нескольких лет занимал престижный пост советника по культуре в посольстве СФРЮ. Он много путешествовал по Южной Америке, жадно изучал чужую, экзотическую культуру, но его творческий взгляд неизменно оставался «белградским». Находясь среди андских пейзажей и латиноамериканского карнавала красок, он всегда смотрел назад, на свои родные Балканы, сравнивая, анализируя и тоскуя той удивительной светлой, ностальгической тоской, которая позже стала магистральной нотой его лучших зрелых сборников – таких как «111 историй», «Off. Очень короткие рассказы» или знаменитая «Книга жалоб».
Но самые страшные и суровые испытания ждали писателя впереди. В роковые для Югославии 1990‑е годы, когда страну охватил кровавый пламень гражданской войны, Момо Капор без колебаний отправился на передовую в качестве военного корреспондента. Он стал честным, бесстрашным хроникёром трагедии своего народа. Его фронтовые репортажи, статьи и очерки писались не в уютных кабинетах, а в окопах, под свист пуль и грохот артиллерии. Он фиксировал гибель старого мира с той же честностью, с какой его мать когда-то защищала его самого.
Капор находился в самом эпицентре катастрофы, когда авиация НАТО обрушила на сербские города и сёла тонны бомб и снарядов, начинённых обеднённым ураном. Это варварское оружие превратило цветущие балканские края в зоны долговременного радиационного заражения, вызвав в последующие годы пугающий всплеск онкологических заболеваний среди мирного населения. Момо Капор разделил трагическую судьбу своего народа до конца. Именно последствия тех урановых бомбардировок конца девяностых годов спровоцировали у пожилого писателя развитие тяжёлого онкологического заболевания – рака горла. Он мужественно, без жалоб и стенаний боролся с недугом на протяжении последних лет жизни, перенёс несколько сложнейших операций, но так и не выпустил из рук свои главные инструменты – перо писателя и кисть художника, продолжая творить до своего последнего вздоха весны 2010 года.
Парадокс короткого рассказа: чеховское продолжение и законы малой формы
Говоря о Капоре, мы неизбежно упираемся в уникальную природу его текстов. Короткий рассказ в читательском сознании порой воспринимается как нечто лёгкое, почти мимолётное. Мы ведь и к малой прозе Антона Чехова часто относимся с некоторой снисходительностью, бросая: «ранние юмористические рассказы Чехова» или «молодой Антоша Чехонте», списывая их хлёсткую, концентрированную остроту на юношеский максимализм. Но ведь рассказ – уникально трудный, элитарный жанр, и наше огромное читательское счастье заключается в том, что мы не должны читать Чехова в переводе! Мы можем читать его в оригинале, улавливая тончайшие полутона, игру слов и внутренний ритм родного языка. В романе же автор может позволить себе отступления, описания, лишние слова – объём скрывает огрехи. В коротком рассказе каждое слово имеет вес. Ошибка не скрывается за объёмом. Здесь нет места для «воды».
И Капор владел этим искусством в совершенстве. Его язык – простой, но не примитивный; лёгкий, но не пустой. Он умел сказать в трёх абзацах больше, чем иные романисты – в трёхстах страницах.
Но за этой обманчивой лёгкостью встаёт стена сложнейших переводческих проблем. Капор писал в так называемом кафана-стиле – манере, имитирующей устный, непринуждённый рассказ за столиком кофейни. Можно идеально, до автоматизма знать сербский язык, можно даже быть его природным носителем, но если внутри тебя не отзывается этот специфический культурный ритм, перевод Капора не получится. Его невозможно перевести голой техникой. Чтобы адекватно передать эту прозу, только человек, который глубоко чувствует, понимает балканский менталитет во всей его сложности, способен перевести Капора правильно. Нужно сопереживать этому менталитету, дышать его воздухом, принимать этот мир сердцем. В противном случае вместо живой, дышащей прозы получится сухой, безжизненный текст.
Двойная ценность: когда слово дружит с кистью
Эта летучая, импрессионистичная природа текстов Момо Капора напрямую связана с тем, что он был не только гениальным писателем, но и выдающимся, признанным художником. В 1961 году он с отличием окончил Белградскую академию художеств по классу живописи. Его персональные выставки с огромным успехом проходили по всему миру – от Женевы и Франкфурта до Лондона, Бостона и Нью-Йорка. Ценность его литературных произведений высока для мировой культуры вдвойне именно потому, что он сам, своими руками иллюстрировал большинство собственных книг. Капор-писатель и Капор-художник – это не два разных мастера, уживающихся в одном человеке и делящих между собой рабочее время, а абсолютно единый, монолитный и цельный творческий взгляд на мир.
Его лаконичные, почти скетчевые, воздушные рисунки, которые он набрасывал тушью или карандашом прямо на полях рукописей или на углах газетных полос, не были стандартными иллюстрациями в привычном понимании этого слова. Они представляли собой прямое визуальное продолжение его слов, их вторую графическую жизнь. Как живописец, Капор никогда не занимался академической детализацией, он не прорисовывал дотошно фоны и мелкие детали одежды. Одним точным, летящим, гениальным росчерком пера он умел «схватить» самую суть человеческого характера: линию плеч мужчины в слегка помятом пиджаке, задумчиво сидящего у окна кафаны с сигаретой, особый, печальный наклон ветки дерева за стеклом или неуловимый дух суетящейся уличной толпы.
Точно так же, по законам графического наброска, устроена и его уникальная проза. Каждое его предложение – это быстрый, точный, импрессионистичный мазок кисти, который не перегружает восприятие, а, напротив, оставляет читателю огромное пространство для сотворчества, фантазии и внутренней эмоциональной догадки. Писатель лишь расставляет смысловые вехи подобно тому, как художники-импрессионисты наносили на холст чистые мазки цвета, позволяя им соединиться в глазу зрителя в единую, вибрирующую и живую картину бытия.
Капор создавал удивительные портреты мировых столиц, противопоставляя их своему любимому родному городу. Он вспоминал, например, о Париже, который всегда кокетливо умеет выгодно договориться с художниками, или о кокетливом Лондоне, знающем, как правильно строить глазки фотографам ради идеального кадра. Но на этом блестящем, открыточном европейском фоне его родной Белград принципиально отказывался позировать. Он вёл себя как живой, импульсивный и очень гордый человек: дёргался перед объективом камеры, капризничал, вздрагивал и на всех фотографиях неизменно получался хмурым, смазанным и похожим на кого-то другого. Капор по-художественному тонко понимал, что живую, пульсирующую душу этого города невозможно запереть в рамки открыточного кадра, её можно только прожить вместе с его жителями.
Философия кофейной чашки: формула балканского сплава
Для описания этого невероятного, тёплого, но полного противоречий мира образ холодного и отстранённого космоса кажется концептуально неточным. Ментальность Балкан – это не вакуум, это сложнейший, веками выковывавшийся живой сплав. В нём в единое целое переплавились византийская духовность, пятьсот лет османского владычества, европейский модерн, православный ригоризм и чисто славянская, размашистая безалаберность. Это сплав плотный, рукотворный, рождённый в огне бесконечных исторических испытаний. И главным ритуалом, концентрирующим в себе всю густую плоть этого балканского сплава, для Капора всегда был кофе. На Балканах кофе – это не просто популярный горячий напиток, не элемент утреннего пробуждения и не банальный пункт в ресторанном меню. Это важнейшая экзистенциальная ось, вокруг которой ежедневно вращаются вся жизнь, общение, политика, любовь и сама философия выживания человека. В своей знаменитой, разобранной на цитаты книге «Путеводитель по сербскому менталитету» он вывел формулу, которая мгновенно стала культовой и канонической. В оригинале эта фраза, написанная лаконичным и ёмким языком, звучит так: Kafa je najvažnija sporedna stvar našeg života. Čini se, bez svega možemo, sem bez nje! I kada nemamo baš ničega u kući, poslužićemo gosta poslednjim ostacima kafe iz mlina…
В точном художественном переводе эта глубокая мысль раскрывает перед нами всю невероятную широту, парадоксальность и внутреннее благородство описываемого им национального характера: «Кофе – это самая важная второстепенная вещь в нашей жизни. Кажется, мы можем обойтись без всего, кроме него! И даже когда в доме нет абсолютно ничего, мы всё равно угостим пришедшего гостя последними остатками кофе из кофемолки…»
В этой короткой, филигранной зарисовке – весь Момо Капор как мыслитель и бытописатель. Через простую, приземлённую, сугубо бытовую деталь он лёгким движением руки выходит на монументальные экзистенциальные обобщения. Это рассказ о генетическом, неистребимом гостеприимстве, о душевной щедрости, которая расцветает в моменты самых суровых испытаний, и о гордом, ироничном презрении к материальной нищете. Капор показывает, что пока крутится старая ручная кофемолка и по дому разносится этот густой, терпкий аромат – жизнь продолжается вопреки любым бомбёжкам, кризисам и историческим несправедливостям.
Этот сплав проявляется во всём. Сердце Белграда у Капора бьётся не в залах заседаний и не у подножия помпезных монументов. Оно прячется в поцарапанных, иссечённых осколками стенах старых кварталов, которые давно пора бы побелить, но на которых, как фрески в древних храмах, застыли следы уличной жизни: признания в любви, футбольные результаты, имена, осколки старых лозунгов времён минувших войн и предвыборных кампаний. Капор находит философию в самых приземлённых деталях: в нарочитой беззаботности уличного чистильщика обуви, работающего по принципу доверия к прохожему; в мудрой умиротворённости стариков, переживших на своём веку столько катастроф, что их уже невозможно ничем испугать; во внезапном анекдоте в утренней газете, способном озарить улыбкой лица пассажиров в хмуром троллейбусе.
Особое место в этом укладе занимает метафора корней. Он сравнивает коренных жителей с растениями, которые органически не переносят пересадки в чужую почву. Их можно вырвать из привычных старых районов со звучными названиями – Чубуры, Дорчола или Палилулы, увезти в благополучную, сытую Европу или за океан, дать им деньги и стабильность. Но их корни всё равно останутся там, глубоко под белградским асфальтом. Эта светлая ностальгия, эта непреодолимая тяга к дому, где человека не ждёт ничего, кроме бедности и туманных перспектив, удивительно понятна каждому, кто хоть раз испытывал муку отрыва от родной земли.
Трагедия славянского гетто: экстерн великой культуры
Выступление на конгрессе, посвящённое творческому методу Капора, обнажило важнейшую системную и болезненную проблему – затяжную изоляцию южнославянской классической литературы в современном российском книгоиздательском пространстве. Сербская словесность в своём историческом развитии прошла уникальный, глубоко драматичный и беспрецедентный путь. Из-за пятисотлетнего тотального османского ига, сковавшего творческие силы народа, её естественное, эволюционное литературное развитие было насильственно прервано на долгие столетия. Когда в европейских столицах расцветали классицизм, барокко и Просвещение, сербы вели партизанскую войну и сохраняли свою идентичность исключительно в устной народной поэзии, в эпических песнях под звуки гуслей.
А затем, обретя долгожданную свободу в XIX и XX веках, сербская культура совершила невероятный, феноменальный качественный рывок. Она экстерном, в невероятно сжатые исторические сроки, буквально за несколько десятилетий прошла все те важнейшие литературные этапы, направления и школы, на развитие которых у остального просвещённого мира ушли долгие века. В результате этого уникального ускорения возник потрясающий культурный феномен, когда сербские аналоги Александра Пушкина, Ивана Тургенева, Фёдора Достоевского и даже Владимира Маяковского оказались не разделёнными эпохами, а фактическими современниками, творившими бок о бок, в одном временном пространстве, общаясь друг с другом на улицах одного города.
Это богатейший, глубокий, самобытный пласт европейской культуры. По своему ментальному устройству, по глубинному пониманию вопросов совести, справедливости, греха и искупления, по своему искромётному юмору и трагическому пафосу эта литература невероятно, органически близка русскому человеку. В советскую эпоху этот переводческий мост работал исправно и мощно. Отечественный читатель прекрасно знал произведения Иво Андрича, на сценах советских театров с неизменными аншлагами шли сатирические комедии Бранислава Нушича, а любители поэзии зачитывались стихами Десанки Максимович.
Однако с конца 1980‑х годов, после тектонических геополитических сдвигов, разрушивших прежние издательские связи, эти переводы практически не переиздавались. Великая литература наших братьев оказалась заперта в досадном, несправедливом языковом гетто. Произведения Стевана Сремаца, Йована Йовановича-Змая, Бранко Радичевича сегодня невозможно найти на полках современных книжных магазинов – они стали достоянием редких специалистов и букинистическими раритетами.
И ценность московского конгресса переводчиков заключается именно в том, что он позволяет перевести эти острые теоретические проблемы в практическую, осязаемую плоскость. Он наглядно доказывает, что культурные мосты между народами строятся десятилетиями, требуют колоссального личного труда и душевных затрат, но именно они остаются нерушимыми, когда все остальные связи рвутся в клочья. Художественный перевод – это не механическая замена слов одного языка словами другого, а таинство сопереживания, способное преодолеть радиацию уранового пепла, залечить раны истории и вернуть человеку человека вопреки всему.
Филолог-славист, переводчик, преподаватель. Родилась в 1993 году в Санкт-Петербурге. Выпускница филологического факультета СПбГУ по специальностям «болгарский язык» и «сербский язык», а также программы профе...
