Денис Горелов
Сергей Герасимов был мужчина весомый.
Происходил из имущего сословия и отчество имел основательное: Аполлинариевич.
Без проблем удавался карикатуристам: набросать цельную глыбу с усиками – готов портрет. Хорошо смотрелся с лауреатским значком, а позже – со Звездой Героя Труда.
Такой и был необходим Советам для устойчивости, вескости суждений, представительности.
И кино снимал соответствующее. Про покорение пространств («Комсомольск», «Семеро смелых»). Про комсомольское подполье, утверждённое за эталон на самом верху («Молодая гвардия»). Про деятелей умственного труда (жуткое определение, но для Герасимова подходящее): учителя, врача, журналиста, архитектора, эколога. Почти все были выездные, доказывая правоту строя на дальних меридианах: самому хотелось поездить, а строй не возражал. Сценарии про интеллектуальные опоры режима сочинял сам, всегда на две серии: так легче добывались госпремии. Сразу ж видно: полотно.
Учил всех всему. Голодающую деревню – быть щедрее к фронту. Горожан – обживать глухомань. Умирающих за строй – легче расставаться с жизнью. Баб – рожать в бараках, псов – тянуть постромки, скорбящих по вождю – убиваться так, будто свет померк, а лучше и вовсе замуроваться с фараоном в саркофаге.
Словом, требовательнее быть к себе. Не распускаться.
И всех-всех-всех – учителя, Арбенина, зимовщиков, градостроителей – горячее любить Тамару Макарову, что лучше всех умел на свете он один, но всегда готов был поделиться мастерством.
Будущих звёзд – демократизму. Не отрывайтесь, говорил, от народа. Возьмите десять копеек и съездите с народом в метро. Студенты угорали: проезд в метро десятилетиями стоил пятак, а на заре Метростроя – тридцать. По всему видать, распашной демократ за всю свою счастливую жизнь не спускался в метрополитен ни разу (когда сдавалась первая Сокольническая линия, он уже был постановщиком и имел прикреплённое авто). И даже в голове не умещал, а на чём же ещё могут ездить по городу его нищие ученики.
Его любили – как выжившего из ума незлого дедушку. Создавая на экране счастливую реальность, он так в ней и осел, и прижился, и строго следил, чтоб осчастливленные не слишком упивались благодатью, а допускали к огоньку тех, кому повезло меньше («Дочки-матери»). В «Людях и зверях» Тамара с дочкой по пути на юга пускали в номер на раскладушку давнего знакомого – затерявшегося после плена в чужих краях репатрианта. Их превосходительствам было невдомёк, что в СССР не селили незарегистрированных мужчин к женщинам во избежание разврата, никогда и ни при каких условиях.
Студентов своих опекал, в собственных фильмах постоянно снимал, обсаживал ими себя на групповых фотографиях и вывозил коллективно на уху – с оператором, чтоб запечатлеть близость к подчинённым.
Ценен был именно этими неформальными жестами.
Выискал где-то самородка Алейникова и снял в четырёх фильмах, причём дважды под своим именем: в «Семерых смелых» полярного «зайца» Молибогу полностью звали Пётр Мартынович, а в титрах «Комсомольска» так и значилось: «Пётр Алейников – Пётр Алейников».
На заре карьеры играл шпиков, шпионов и шпану – голимую отрицаловку.
Дельно и всегда неожиданно экранизировал классику – непременно такую же увесистую. В 1940‑м – «Маскарад», в 1957‑м – «Тихий Дон», в 1983‑м – «Петра Первого» («Юность Петра», «В начале славных дел»). Безошибочно находил исполнителей. Бывают постановки, наполовину определяемые выбором заглавного артиста, – в этом не было ему равных. Мордвинов – Арбенин, Глебов – Мелехов и Золотухин – Пётр сделали славу таким же эпичным постановкам. «Тихий Дон» аж четыре года держал первенство в списке кассовых чемпионов СССР, пока не был смыт шквальным и фейерверочным успехом «Человека-амфибии» (многие тогда обиженно удивились и пригвоздили фильм за главное его достоинство – легковесность).
У Герасимова же каждая картина была – как плита в египетской пирамиде.
Под конец жизни опростился, оделся Львом Толстым и ушёл из Ясной Поляны. Вот я такой из себя народный граф, а рядом Томочка в роли Софочки.
Иногда полностью соответствовал своей жреческой, олимпийской позиции. Это он режиссировал Парад Победы в 45‑м. Он придумал швырять вражьи знамёна к Мавзолею и одеть знамённую группу в перчатки, дабы рук не марали.
Никакому бы демократу в голову не пришло.
