Голос над городом

Ирина Устинова, собкор «ЛГ» в Санкт-Петербурге

Мне 32. Я коренная петербурженка. И я действительно знаю свой город – не понаслышке, не из путеводителей, а с детства, с уроков истории города, которые в нашей школе ещё преподавали. В начальной школе мы рисовали ограды парков, мостов, разбирали разницу между рельефом и барельефом, даже отчасти учили греческий по портикам, аттикам, фронтонам. В конце 9-го класса я выбрала этот предмет для сдачи экзамена и подготовила экскурсию по площади Искусств – про каждое здание, не просто про то, что в нём находится, а разбор действительно высокого уровня (как я сейчас понимаю) и с точки зрения архитектуры, и с точки зрения истории. Дворцовая площадь хожена-перехожена вдоль и поперёк, деревья Летнего сада помнят меня ещё в коляске.

И при всём при этом – логичный парадокс: сколько раз я слышала от иностранцев это почти благоговейное: «Какое счастье – родиться и жить в таком городе!» Я кивала, мне было приятно, но внутри оставалось смутное чувство неполноты. Да, красиво, да, величественно, но ведь это моя повседневность, мой рабочий фон, мои маршруты, которые я могла бы прочертить с закрытыми глазами. Как же хотелось хоть на миг увидеть Петербург их взглядом – свежим, влюблённым, не замыленным привычкой. И кто бы мог подумать, что такую возможность подарит мне бельгиец.

Помню, познакомили нас несколько лет назад в Мариинском, на опере. И сразу появилось ясное ощущение чуда – такие добрые, лучистые глаза, поблескивающие из-под даже не совсем очков – скорее, пенсне; белоснежная борода, русская косоворотка…

Йозеф Виллем Хаазен родился в Антверпене 24 декабря 1944 года. Окончил Королевскую консерваторию Антверпена и Королевскую школу карильона имени Жефа Денейна в Мехелене. С 1968 по 1981 год – городской карильонист Антверпена, затем почти тридцать лет – Мехелена. Объездил полмира, но главный проект нашёл здесь, в Петербурге. В 2001 году под его руководством на колокольне Петропавловского собора установили новый карильон – первый за 160 лет. До этого Пётр I привёз карильон из Голландии, но молния сожгла его в 1756-м. Второй, 1776 года, простоял до 1840-го, потом рассыпался. И только в нулевые нашёлся человек, который вернул городу голос. Не местный, не потомственный звонарь – приезжий. И в этом есть своя жестокая поэзия: мы хранили молчаливую память, а он восстановил звук.

Теперь карильон поёт почти каждые выходные, а в дни фестиваля «Музыка над городом», которому в эти дни исполнилось ровно четверть века, – ежедневно. Колокол общим весом 15 160 килограммов заставляет плыть над Соборной площадью и фуги Баха, и джазовые импровизации. Диапазон – четыре октавы. Самый большой – 3075 кг, самый маленький – 10. Играть на этом инструменте – всё равно что управлять симфоническим оркестром, где каждый музыкант – чугунный великан со своим норовом, своим резонансом, своей обидой на сырость.

Хаазен – профессор кафедры органа, клавесина и карильона СПбГУ, почётный директор Королевской школы в Мехелене. Концерты фестиваля всегда бесплатны – для него карильон не бизнес-проект, а общественная миссия. Звук не должен иметь ценника. Пока мы, местные, ломаем копья над стоимостью билетов в Мариинку, он просто поднимается на колокольню и играет для прохожих.

И вот он пригласил меня туда, куда мне даже не думалось попасть, – под самый шпиль Петропавловского собора – в технические недра, где нет табличек, сувенирных лотков и очередей. Мы поднимались по винтовым лестницам. Хаазен показывал механизмы – подъёмники, системы крепления, противовесы – и рассказывал о колоколах, как о живых существах: «Этот любит солнце, этот капризничает в сырую погоду, а этот звучит ровно, если его не трогать». Он не демонстрировал регалии (а их у него немало: орден Дружбы, Командор ордена Короны, Серебряный Крест Георгиевского союза, медаль к 300-летию Петербурга, почётный диплом Заксобрания, награда Gaston Feremansprijs, звание почётного сенатора Совета Европы – я узнала об этом уже после). Он просто рассказывал, потому что ему это интересно. И я слушала, потому что это интересно мне.

Потом мы вышли на открытую площадку. Ветер с Невы – привычный, северный, хлёсткий – моментально продул до костей. И он сыграл арию «Улетай на крыльях ветра» из оперы Бородина «Князь Игорь». Колокола запели над городом, и я вдруг ощутила, как музыка не просто звучит – она пронизывает, она заполняет промежутки между рёбрами. В опере эта ария – тоска по родине, но также и призыв к единству: разрозненные мы слабы, вместе – сила. Бельгиец играет русскую оперу на колоколах, которые он же восстановил, – это ли не этнографический курьёз?.. Это доказательство, что культура не имеет гражданства. Она говорит на языке поступков, а не паспортов.

Но экскурсия не закончилась на рукопожатиях. Хаазен пригласил в свой домик – в небольшую жилую комнату, где пахнет старой бумагой, нотами и мармеладом. Накрытый стол: чай, сладости. Он сел за пианино и сыграл что-то своё, уже не для собора, не для фестиваля. Это была музыка без зрителей, без акустики, без задачи «звучать» на всю площадь. И она запомнилась сильнее парадных выступлений, потому что в ней не было расчёта, была только потребность. Ремесленник работает на публику, мастер – на истину. Хаазен не пытался произвести впечатление – он просто жил в своём мире и позволил нам заглянуть. Это ценнее любых регалий.

За чаем я вспоминала его биографию. Он – куратор проекта Всемирной ассоциации эсперанто по дополнению Всеобщей декларации прав человека вопросами обязанностей. Профессор сравнительного религиоведения в Антверпене. Почётный сенатор Совета Европы. И при этом он регулярно поднимается на колокольню и играет для прохожих. Человек, который мыслит глобально, но действует локально. Который не ждёт оценки, а просто делает то, что считает правильным. И когда я смотрю, как мы, петербуржцы, обходимся со своим наследием, – жалуемся на туристов, на погоду, на реставрацию, которая тянется медленнее, чем хотелось бы, – я вижу разницу. Мы ждём, что кто-то придёт и сделает. А он пришёл и сделал. И продолжает, несмотря на возраст (ему уже за восемьдесят), несмотря на бюрократию, несмотря на всё, что обычно останавливает нормальных людей.

Мы, местные, слишком часто принимаем красоту за данность, а величие – за фон. А ведь именно этот взгляд – свежий, изумлённый, почти детский – и есть та самая прививка от равнодушия, которая нужна каждому. Иностранцы восхищаются нами, а мы пожимаем плечами. Но когда бельгиец открывает перед тобой технические недра Петропавловки, когда ты стоишь под шпилем и слышишь, как колокола поют Бородина, – ты вдруг понимаешь, что каждый фасад имеет душу. Просто не у всех она говорит голосом карильона.

А ещё, Йозеф Хаазен – член Всемирного клуба петербуржцев. И пусть в паспорте у него не стоит место рождения «гор. Санкт-Петербург», зато в его кабинетике висит свидетельство принадлежности нашему городу. Ты можешь родиться в Антверпене, но стать петербуржцем – если вложишь в этот город душу, знание, руки, годы. И наоборот: можно родиться на Невском, но так и остаться прохожим, который не знает, что у его родного собора есть голос.

Культурный капитал, как и школьный предмет, не даётся раз и навсегда. Его нужно постоянно поддерживать, ремонтировать, настраивать, играть на нём. Иначе он молчит. Хаазен – живое напоминание об этом. Он не ждёт благодарности и не требует памятников при жизни. Он просто приходит и играет. И когда я вижу его на колокольне с неизменной улыбкой, я понимаю: возраст не имеет значения, когда есть дело, в которое ты влюблён. Я благодарна ему не только за экскурсию, но и за этот новый ракурс. За то, что он показал: быть местным – не право, а ответственность. Мы должны знать свой город не как туристы, а как те, кто здесь живёт и дышит. Но иногда, чтобы по-настоящему увидеть, нужен чужой взгляд – с бельгийским акцентом и русской душой.

Сейчас идёт фестиваль. Я советую каждому прийти на концерт – просто постоять на Соборной площади, поднять голову и послушать. Возможно, и вы услышите в этом звоне что-то своё – то, что забыли в суете. А если повезёт – Хаазен пригласит вас на чай. Там вкусный мармелад и душевное пианино. Кажется, даже «Красный октябрь».

Спасибо, Йо. За музыку, за  чай, за то, что ты есть. И за то, что ты – петербуржец. Не по рождению – по своему выбору.