«И дух смирения, терпения, любви…»

Не знаю, как у других, а у меня так оно и было. Помню до сих пор нечто, схожее с электрическим током, пронзившим меня всю – от головы до пят. Это мгновение и решило судьбу, хотя до своих стихов ещё было не близко. И, если Пушкин – Бог в русской поэзии, то и каждый, кого пронзают эти – свет, и восторг, и музыка – на какой-то миг тоже ощущает себя почти Богом. И вся собственная творческая дорога – попытка быть причастным великому пути, увидеть вблизи одну из прекраснейших вершин мира, более того, – это, как правило, история любви к русскому гению, о котором так просто и ёмко сказал Аполлон Григорьев: «Пушкин – наше всё». Потому что даже самый оригинальный художник, пусть на уровне подсознания, всё-таки сверяет свою дорогу с той, самой вершинной, самой заветной из всех.

Конечно же, хотелось побольше узнать о тех местах, где рождались его стихи и поэмы. Повезло побывать с писателями и в Болдино, и в Михайловском, причём не раз. Главным впечатлением была, конечно же, природа, что и вдохновляла поэта, и способствовала его духовному воскрешению вдали от столичных страстей.

Шли годы. И вот уже из подмосковного Сычёво еду в Ярополец, имение Гончаровых. Там, вдали от шумной циви¬лизации, сохранился барский дом и парк, куда приезжал Пушкин, страстно влюблённый в Наталью Николаевну, где впервые предложил ей руку и сердце. Слушая рассказ экскурсовода от том, как воспи¬тывались сестры Гончаровы, как берегли дворянские барыш¬ни и песни старины, и традиции отцов и дедов, готовых, если надо, сложить головы за святую Русь; как любили природу, – понимаешь, откуда произрос «чистейшей прелести чистейший образец» и откуда те благородство и достоинство, в которых были воспитаны дети Пушкина в большей степе¬ни Натальей Николаевной – после гибели мужа. Вот о чём думалось тогда среди этих заветных мест.

Много копий сломано в спорах о значении Натальи Николаевны в жизни Пушкина. Ещё бы, ведь она послужила причиной дуэли, ведь ради неё в том числе Пушкин обрастал долгами (негоже такую красавицу было запереть дома, свет жаждал видеть её снова и снова!). И не давала ли она повода для настойчивых ухаживаний Дантеса? И, наконец, ведь вышла же замуж вторично и родила детей от Ланского! Словом, кто хотел найти причины для такого отношения к Наталье Николаевне, тот находил их.

На самом же деле роль этой женщины была значительной в жизни нашего гения и помимо истории с роковой дуэлью.

Во-первых, это была не только – в какой-то мере внезапная для Александра Сергеевича – любовь, но и то чудо, что повернуло его жизнь к истинному свету, осиянному красотой. Его ждала не только душа поэта, но и ум, уставший от временных увлечений, от их суетности и похожести, несмотря на внешнюю пестроту и великолепие светских салонов и гостиных. Как гений Пушкин был наделён ранней мудростью и понимал, что жизнь имеет в запасе ценности и высоты, отличные от поэтических, но в их отсутствие и творчество не обретёт должной полноты. «Когда я увидел её в первый раз, красоту её едва начинали замечать в свете. Я полюбил её, голова у меня закружилась…», – признавался Поэт, как и в полушутливых строчках:

В сознании многих читателей Наталья Николаевна так и осталась «первой красавицей Петербурга», как признал её в своё время свет. Однако в ней было и то, что увидел и оценил Пушкин: тонкую, чуткую, глубокую, светлую женскую душу, и только поэтому её внешняя красота обретала несомненную ценность, давая ему право называть свою любимую Мадонной. (Волею судьбы в антикварной лавке на Невском проспекте он увидел копию «Мадонны» Рафаэля и поразился сходством её черт с будущей женой). Надо ли говорить, какой поворот произошёл в душе самого Поэта, каким светом и благодарностью к Богу наполнилась его личная жизнь!

Но и этих красок мало для образа Натальи Николаевны. Для своего времени она была достаточно образованным человеком, чтобы понимать, с каким гением связала её судьба. Ещё в отрочестве благодаря усилиям матери, Натальи Ивановны, она получила хорошее домашнее образование, ибо та не жалела денег на воспитание и учёбу своих дочерей. И, несмотря на сложное отношение к будущему зятю, одно для неё и её дочерей было ясно: Пушкин – далеко не просто небогатый дворянин. Не случайно так высоко несла Наталья Николаевна память о муже, так долго – по тем меркам – не давала согласие на второй брак, хотя и нуждалась с подрастающими детьми в надёжной поддержке. Для неё в ту пору главным было отношение будущего супруга к детям Пушкина. Так можно ли после всего этого, помня об абсолютной уверенности Александра Сергеевича в верности жены, прекрасной матери своих детей и душевного друга, – бросить на неё хотя бы тень обвинения в трагической развязке на Чёрной речке? В том, что чистейшей её красотой хотел с ходу завладеть французский ловелас, заброшенный судьбой в Россию «на ловлю счастья и чинов», а другие, низкие умом и душой люди, коих всегда немало вокруг гения, решили довести эту драму до конца? Лучше, чем Лермонтов, не скажешь:

Говоря или вспоминая о Наталье Николаевне, некоторые даже упрекали её в некоей холодности, на что она однажды сама ответила: «Что поделаешь…У сердца есть своя стыдливость. Позволить читать свои чувства – мне кажется профанацией. Только Бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца». И так можно сказать об истинной любви. А ранее, когда обстоятельства в очередной раз отодвигали свадьбу, она с горячей искренностью писала: «Любезный дедушка!.. Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые вам о нём внушают, и умоляю вас по любви вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета. В надежде, любезный дедушка, что все ваши сомнения исчезнут при получении сего письма... целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная внучка ваша Наталья Гончарова».

Пушкин понимал, что женитьба, ответственность за семью, бытовые проблемы возьмут своё, что это не будет постоянным праздником-счастьем, но он осознанно пошёл на этот шаг, ибо любовь к Натали перевесила всё. И ни разу не пожалел об этом. «…жёнка моя прелесть не по одной наружности», пишет он весной 1831 года. И, наконец, позднее жене: «…душу твою я люблю более твоего лица». Такие слова дорогого стоят. А нам остаётся присоединиться к строкам из стихотворения Ярослава Смелякова «Извинение перед Натали»:

Несмотря, по нынешним меркам, на свою короткую – и физически, и творчески – жизнь, Пушкин в течение всего двадцати лет активной взрослой жизни одолел очень сложный духовный путь как человек и как поэт. О роли Натальи Гончаровой в его судьбе мы уже говорили с тобой, дорогой читатель.

Но и в ранние годы не было больших метаний в его душе. Удивительно гармоничная личность, он уже тогда многое понимал и, отдавая дань молодым страстям и подчас более чем фривольным стихам, он ещё в лицейские годы пишет в посвящении Каверину, поручику лейб-гвардии:

Но шли годы, и Пушкину уже не был так привлекателен – ни в себе, ни в поэзии своей – образ ветреного человека, берущего от жизни сиюминутные радости, блеск так называемого высшего света. Больше того, это из-под его пера появятся после более чем определённые, резкие строки:

«Ненавижу»!.. Пушкин уже хорошо знал, что всё это рано или поздно потребует от человека плату, и немалую, за трату душевных и физических сил, за крылья, подрезанные цинизмом высшего света. Вот почему так спокойно и естественно он признаётся:

Душа просила обновленья, искала источник для новых сил и творческих свершений, и нашла его в целительной любви к Наталье Гончаровой. Главное – сердце и ум Поэта уже были готовы к этой встрече.

О том, какой важный путь прошёл Пушкин в эти годы, говорит более чем красноречивое признание его о своём разговоре с царём в сентябре 1826 года. «Молодость – это горячка, безумие, – говорил Пушкин Николаю I. – Она ведёт к великой глупости, а то и к большой вине. Вы знаете, что я считался революционером, конспиратором, врагом самодержавия. Таков я и был в действительности. Свобода, ничего не признающая ни на земле, ни на Небе; гордыня, не считавшаяся с традициями и обычаями; отрицание всякой веры в загробную жизнь души, всяких религиозных обрядов – всё это наполнило мою голову соблазнительным хаосом... И когда я осмотрелся кругом – я понял, что казавшееся доныне правдой было ложью, что любил – заблуждением, а цели – грозили падением, позором! Я понял, что свобода, не ограниченная Божеским законом, о которой краснобайствуют молокососы или сумасшедшие, гибельна для личности и общества...»

Вряд ли ещё кто-то из русских поэтов мог сказать, и о себе тоже, такое:

Но это не самоуничижение, это честный взгляд не только на себя, но и на человеческую природу вообще. Тем более весом тот путь, что прошёл Поэт к себе, не пожертвовав абсолютной искренностью (на которую способны очень немногие из творческих людей, в том числе гениальных), но подняв её на иной содержательный и духовный уровень.

Для Пушкина не было авторитетов, которым бы следовало поклоняться, имея свой взгляд на вещи, своё видение той или иной общественной проблемы. И вполне понятно, что чем далее, тем меньше привлекал Александра Сергеевича образ жизни его прежних знакомых, что находили смысл в той карусели светских страстей и приличествующих случаю бесед, во власти которых ещё недавно был и он сам. «Шум и сутолока Петербурга мне стали совершенно чужды», – признаётся поэт в одном из писем.

Насколько же это актуально и сегодня для любого человека, и как много времени и сил уходит порой на второстепенные вещи!.. Гений всё прописал и оставил нам свои пророческие подсказки. И, как подтверждение этому, – мудрые и точные слова Ивана Сергеевича Тургенева: «Несмотря на своё французское воспитание, Пушкин был не только самым талантливым, но и самым русским человеком того времени».

И в заключение – конечно же, известные очень многим, торящим свой путь по следам Пушкина, – строки нашего замечательного гения: