Александр Матусевич
Главная опера Мусоргского и одна из наиболее значимых и популярных русских опер, что в России, что в мире – а может быть и самая значимая и популярная – вернулась на сцену Мариинского театра в двенадцатый раз. В начале 1870-х годов именно здесь эта опера и родилась – с огромным трудом, поскольку новаторство композитора пробивало себе дорогу на императорскую сцену не без проблем. Позже именно здесь она имела многочисленные триумфы, а многократное обращение к этому опусу говорит как об интересе публики к произведению, так и о стремлении творцов – режиссеров, музыкантов, певцов – искать и находить все новые подходы к этому многослойному сочинению, в котором бездна смыслов и загадок, которые хочется разгадывать бесконечно.
Однако при всей гениальности «Борис» до известной степени – проблемная опера. У нее существует несколько редакций, выбор которых к постановке – всегда головная боль для создателей спектакля: есть несколько версий самого композитора, есть редакции Римского-Корсакова и Шостаковича, есть сводные музыковедческие симбиозы, неоднократно пытавшиеся выстроить канонический вариант этого сочинения. На этот раз Валерий Гергиев выбрал первую авторскую редакцию оперы, которая пришла на мариинскую сцену весьма поздно, только в 1997-м, то есть более чем через сто лет после мировой премьеры сочинения, ставилась тут трижды и шла в каждой интерпретации помалу – театр неизменно и очень быстро возвращался к более масштабным поздним редакциям сочинения. И, кажется, тому есть объективные причины, поэтому перспективы и нынешнего варианта туманны, несмотря на полный зал и горячий прием публики на премьере.
Спектакль длится почти три часа, идет без единого антракта, все смены декораций публика вынуждена «переживать» в темном зале без возможности «размять чресла». Первая авторская редакция лишена Польского акта с его блистательными двумя картинами и яркой любовной линией между Мариной Мнишек и Самозванцем. Последний благодаря этому превращается во второстепенного персонажа, появляющегося лишь в двух картинах, чей образ не получает никакого драматургического развития – о нем во второй половине оперы вспоминают лишь «за кадром». За исключением сцены «В корчме», где благодаря Шинкарке и Варлааму есть яркие гротескно-комические страницы, вся остальная опера словно написана «одной краской» — всегда трагической, углубленно философской: этому способствует и то, что жанрово-бытовые фрагменты практически отсутствуют и в сцене «В тереме» (они появятся в следующих редакциях). Нет и яркого контраста сцены «Под Кромами» с ее разгульной народной стихией.
Общий колер сочинения выходит таким образом весьма монохромным по музыкальным краскам, а как следствие – монотонным. Бесконечная концентрация на душевных муках царя, почти без эмоциональных переключений, здорово обедняет общий посыл талантливого сочинения, в общем-то снижая воздействие на публику и от самих этих страданий, которые, по мысли композитора и нынешних постановщиков должны, видимо, были бы довести зрителя до состояния экстаза, на практике же быстро утомляют и грешат однообразием. Словом, критика, с которой в свое время столкнулся Мусоргский со стороны Дирекции императорских театров, не кажется столь уж необоснованной, как о том принято писать в музыковедческой литературе – многое было сказано правильно и по существу, а второй вариант, который предложил композитор с учетом этой критики – несказанно лучше и интереснее, и по факту гораздо ярче вскрывает драму титульного героя.
Новую интерпретацию русского шедевра пригласили сделать болгарскую команду – в прошлом сезоне она уже работала в Мариинке над «Эрнани» Верди. Режиссер Орлин Анастасов предложил весьма традиционное прочтение, без временных и географических переносов, лишенное европейского эпатажа, ожидаемо (учитывая существо первой редакции) концентрирующееся на фигуре царя, его душевных муках и терзаниях. Режиссер декларирует, что стремится показать историю глазами самого Бориса: именно поэтому видения мучимого совестью владыки буквально материализуются и «мальчики кровавые в глазах» заполняют всю сцену не единожды (детей-призраков играют артисты «Театра детского балета»), а мимический царевич Димитрий (его играет юный Владислав Урюпичев) не только многократно выходит на сцену и садится на трон Бориса, но и ясным детским взором смотрит в зал с огромных видеопроекций на заднике.
Понимание, что спектакль все-таки делала иностранная команда, приходит через его визуальный образ, который весьма необычен. Вроде бы на первый взгляд все привычное – соборы и иконы, высокие боярские шапки и дорогие тяжелые кафтаны, царский венец, скипетр и держава на месте. Однако, присмотревшись, замечаешь удивительные вещи: соборы словно выстроены из современного бетона, иконостасы выполнены из медной чеканки, столько любимой в дизайне нашего времени, костюмы борисовых придворных все в каких-то абстрактных разводах, а народ сплошь облачен в серо-грязные одеяния, словно вечно промокшие, будто на Руси начала XVII века без конца лил дождь. Осадки и вправду имеются, правда, не дождь, а снег – он сыплет практически беспрестанно, особенно усиленно при смене декораций, когда публика принуждена сидеть в темном зале и созерцать интенсивный снегопад на аванзанавесе. Сценограф Денис Иванов настаивает на «малом ледниковом периоде», который пришелся на правление Бориса, и во много этим объясняет неудачи его царствования, но, кажется, с этой метафорой он явно переборщил.
Музыкальное решение нового спектакля убеждает больше, чем постановочное. В центре него – грандиозное прочтение образа Бориса прославленным Ильдаром Абдразаковым, чей мощный и красивый бас-кантанте царит в зале и заставляет сопереживать его герою. Яркие, запоминающиеся образы создают Евгений Акимов (Шуйский), Алексей Марков (Щелкалов), Юрий Воробьев (Пимен), Мирослав Молчанов (Варлаам). Как всегда на высоте коллективы Мариинки, ведомые Гергиевым – раскрыть драму в звуках им удается эталонно и в полной мере.
