Качни мою лодку, степная река

Ирина Моргачева,

Санкт-Петербург

* * *

Все предрассудки истребя,

Мы почитаем всех нулями,

А единицами – себя.

А.С. Пушкин, Евгений Онегин

Нулём ни трон, ни подоконник

Нельзя заполучить без мзды,

А единицею спокойно

Добраться можно до звезды.

Имеет острый клюв вороний,

Отточенность карандаша,

Прямую стать и почерк ровный…

Да, единица хороша!

Нуль – пустота и пыль дороги,

Ни будущих, ни прошлых лет.

Всего печальнее в итоге,

Что и стремления в нём нет.

Но мир жесток. Ему внимая,

И единицы, и нули

Средь кущи цифрового рая

Сидят как раки на мели.

Пытаясь посмотреть иначе

На всё, чем полнится земля,

Вникаю в смыслы Фибоначчи,

И начинаю жизнь с нуля.

Юлия Александрова,

Москва

Три летних месяца

Июнь-бродяга покидает отчий дом,

Чтоб порезвиться на лугу,

                         который вышит

Цветами яркими,

    и птиц в траве услышать

И с ними поболтать о том о сём.

Июль проводит дни и ночи у воды –

Она спасает от жары, когда всё зреет.

Как земляника на опушке заалеет,

Её листвою прикрывает от беды.

Заходит август, нагулявшись,

                                   снова в сад,

Ведь здесь тепло,

           а за калиткой бродит дождик.

Раскрасит флоксы,

           георгины – он художник,

Ему в подарок груш и яблок целый ряд.

Три летних месяца. И вместе, и поврозь.

Но любят с детства это время золотое,

Его так ждут и, соблюдая все устои,

Безумно рады,

         что вкусить их довелось.

Вадим Корнеев,

Курск

Не многим, знаю я, дано…

                                  Е.И. Носову

Нас в напряжённой тишине

Слова, казалось, били током.

Вы говорили о войне –

Явленье страшном и жестоком.

И он вставал так зримо – миг,

Миг жизни перед амбразурой…

И это были стопки книг,

В упор расстрелянных цензурой.

Вы говорили о «вожде»,

О тех, кричавших: «Малой кровью…»

Вы говорили о нужде –

Крестьянской, многодетной, вдовьей.

Вы говорили обо всём,

Покой собравшихся нарушив,

О том, что рухнул чернозём,

Что рушатся, крушатся души.

И откровения глоток

Тогда взрывался в нас, тревожа,

И правды колкий холодок

Мурашками бежал по коже.

Не многим, знаю я, дано

так говорить, так жить –

всем сердцем!

И протрезвляет сладкопевцев

«Победы красное вино».

Олег Сешко,

Витебск, Беларусь

Сумерки

Моей бабушке Зине, живьём с малолетним сыном закопанной в землю карателями во время Великой Отечественной войны.

Написать это стихотворение меня побудила белорусская оппозиция, которая, проиграв четыре года назад выборы, попыталась устроить мятеж и вышла на улицы со своими флагами.

Зина, сегодня сумерки, что кисель.

Снова сентябрь увяз

              в придорожной жиже.

Струи дождливо тянутся в канитель,

прошлое прилетает, садится ближе.

Помнишь, учила сына: «Не обмани!

Станешь большим и сильным,

                              таким, как папа».

«Хайль!» – за окном вопили

                                 больные дни,

к новой оси времён поднимая лапы.

Младшие братья бегали посмотреть,

Свёкор стонал на печке,

                    как ветер в роще.

Зина, они все выжили в эту смерть,

после войти в другую им было проще.

Жили, что не жили –

                 плакали по ночам,

в снах собирали в кучу родные кости.

Что ты такое крикнула палачам

в их безмятежный час

                абсолютной злости?

Гордо шептала сыну: «Не устрашись,

папа придёт, за нас отомстит,

                                 мой милый».

Что ты такое знала про эту жизнь,

если спокойно встала на край могилы?

Тихо сжимала сына в подземной мгле…

Пан полицай остатки допил из фляги.

Вспомни его повязку на рукаве.

Нынче у нас на улицах те же флаги.

Память пронзает доверху из-под пят.

Это свобода – право взойти на плаху.

Если отринешь – мёртвые возопят,

примешь – и сразу станешь

                            сильнее страха.

Ольга Бородина,

Ижевск, Удмуртская Республика

Рай на земле

Я в природу, как в рай,

                забреду не спеша,

Постою, словно в церкви,

                       не смея дышать.

До беспамятства я заскучала, леса,

Свежесть воздуха,

       птицы, родник, небеса.

Скину всё, что казалось мне нужным

                                                       в судьбе,

Но оно не спасало от жизненных бед.

В душном доме, за дверью,

                                оставлю уют,

И природа без слов

               примет просьбу мою.

Нам, природа, с тобою

                  в глаза б заглянуть.

Как недолог и зол человеческий путь.

Но в заботах о хлебе насущном – я вновь

Далека от мелодий лесов и лугов.

«Витью-вить», «и-чек-чек», «тиу-ти»,

                                         «кро-кро», «кар» –

Разве есть в этом мире

                подобный нектар!

Как же я пропускать

          это действо могла? –

Но сегодня я вновь

          обрела дивный клад.

Это, кажется,

            дрозд засвистел от тоски…

Вот цветок предосенний

                     раскрыл лепестки…

Незнакомых грибов разухабистый ряд…

Всё, природа, тебе это благодаря!

Раскрываешь секреты свои не спеша,

Я пленённо стою и не смею дышать.

Время, остановись

       иль помедли чуть-чуть, –

У природы в гостях я хочу отдохнуть.

             Перевёл с удмуртского Сергей Матвеев

Елена Безрукова,

Барнаул

* * *

Я возьму лишь рябь на лужах,

палых листьев дребедень,

выглянувшую наружу

маленькую птичью тень,

голубя летящий крестик,

тёплый ветер, дальний гром

и закопанный секретик:

яркий фантик под стеклом.

Я возьму лишь еле-еле

посветлевшее окно,

незаправленной постели

неостывшее тепло,

склад в коробочке бумажной

первых опытов души –

всё, что, ах, казалось важным,

настоящим и большим!

А теперь в саду неверья

и в степи небытия –

где волшебные деревья,

обнимавшие тебя?

Где пропахшие морозцем

на пороге мать с отцом?

Вот она лишь улыбнётся –

и прощён ты, и спасён.

Кто ты, кто ты, где ты, где ты?

Привкус счастья, обмани.

Голубой комочек света,

неразученные дни.

Часовая скачет стрелка

через маленькую жизнь.

Почему всё стало мелко?

В чём ошибка?

Расскажи…

Надежда Бесфамильная,

Москва

К Персеидам

Бабочкой полощется на ветру,

И узор затейный – павлиний глаз,

Широко покроено, на жару,

Через ноги сбрасывать – в самый раз.

А и кто увидит? Одна в дому,

Разве что у стен завелись глаза…

Поносила платье – сниму, сниму,

Через ноги, ситчик, сползай, сползай.

Падай на пол, ситчик, не затопчу,

Лишь поддену ловко босой ногой,

Да рукой легонечко подхвачу,

И пройдусь по дому почти нагой,

И повешу снятое на крючок,

Что любимым намертво в стенку вбит,

Ситцевое платьице, пустячок,

На виду всю зиму пускай висит.

Сандалеты с крылышками – под ним,

А на небе сонмища Персеид,

И грустит всевидящий херувим,

И знакомо август внутри болит.

Максим Замшев,

Москва

* * *

Такая вроде жизнь была не злая,

Что злиться вроде не на что теперь.

Наверно, было б лучше жить, не зная,

Что мы не обойдёмся без потерь.

Наверно,

       было б лучше жить смиренно,

Как в Бельгии какой-нибудь кюре,

И нету пользы в том, что постепенно

Схожу на нет, как осень в ноябре.

И если Гегель прав, и по спирали

История ползёт, то мой виток

Какие-то мошенники украли

И превратили в скомканный листок

Бумаги, на котором только буквы

Кривые, как дороги в глухомань.

Я перед смертью попросил бы

                                            клюквы.

Не Чехов я. И ни к чему шампань.

Борис Илюхин,

Москва

В разлуке

Время ожидания неспешное,

Что ему все наши нетерпения?

Не на век расстались мы, конечно же,

А на миг его оцепенения.

Кажется: вот-вот – и утро сбудется

Вместе с новым счастьем обладания,

Но всё глуше, всё пустынней улица,

Всё мертвей,

        всё бесприютней здания.

Раздвигает ночь до безнадёжности

Пустоту невнятного сомнения:

Я один, я затворён в беззвёздности,

Утро будет, но останусь тенью я.

В этой тьме бесплотной,

                       как проклятие,

Двое нас бредёт по одиночеству;

Мы-то помним, как тесны объятия,

Мы-то знаем, что нам завтра хочется.

Но незримо гибнет мироздание,

Из-под ног уходит твердь привычная;

Что – любовь, и что есть обладание,

Если счастье из обетов вычтено?

Ухожу я по ночному городу

Или возвращаюсь – это бдение

Для надежд наивных, если молод я,

Но я зрел и мудр… И нет спасения.

Максим Крайнов,

Москва

* * *

Летом у подножья Эчки-Дага,

там, где раздвигается овраг,

вольно поселился доходяга –

явно не из уличных бродяг.

В хижине его почти уютно –

полностью продуман каждый штрих.

Его воля хоть не абсолютна,

но повеселей, чем у других.

Он с утра вибрирующим свистом

будит птиц, гнездящихся окрест.

В полдень у запасливых туристов

выпросит мясной деликатес.

Каждый раз за порцией растопки,

чтобы развести себе очаг,

по крутой с промоинами тропке

должен он ходить на Эчки-Даг.

Рядом с ним бежит его собака,

зная, что, свернувшись у костра,

засыпать так зыбко и не зябко

и не просыпаться до утра.

Осенью под склоном Эчки-Дага

бледный поднимается дымок.

Это вновь воскресший доходяга

ищет, кто б ему ещё помог.

Нина Великова,

Краснодар

Россия

Здесь солнце не заходит никогда –

Так много дел у яркого светила!

Леса и реки, сёла, города

Живут в лучах могучего Ярила.

Моя Россия! Как прекрасна ты!

В садах Кубани и тайге Саяна,

Сияют купола моей Москвы

И всполохи Полярного сиянья.

Колышутся колосьями поля,

Волнуются моря дыханьем ветра.

Цветёт и крепнет Родина моя

В лучах всё озаряющего света!

Куранты бьют, вступая в Новый год,

И будут бить опять, зарю встречая.

В России снова солнце не зайдёт!

Так велика она и очень величава!

Вера Липатова,

Москва

* * *

один пришёл

увидел лужу

другой пришёл

увидел солнце

третий пришёл

увидел солнце в луже

четвёртый

ничего не увидел

пятый

увидел меня

подошёл ко мне

обнял и поцеловал

Николай Цыганков,

Клин, Московская область

Ранняя осень

Вот и осень в августе,

Тихий дождь в полях,

Облака уж застили,

Солнце в небесах.

По утрам туман надолго

Бережёт земли покой,

По лесам, полям, дорогам,

Остужая летний зной.

С громким криком птичьи стаи

В путь готовятся во мгле.

Родником с горы стекает

Наше время на земле.

Ольга Харламова,

Москва

* * *

А я могла поехать к маме,

она тогда жила-была

под солнцем и луной.

И с нами

ещё была, ещё жила.

Ложилась спать и просыпалась,

и много не великих дел

её руками совершалось.

Дожди шумели, снег белел…

И я могла приехать к маме,

когда – триумф, когда – болит,

земля разверзлась под ногами –

одна она, как монолит,

как тот краеугольный камень,

который держит и стоит.

Да, я могла поехать к маме,

теперь при всём желанье – нет.

Никак ни сушей, ни морями,

ни самой скорой из ракет

не доберёшься в те широты,

где не бывает долготы.

Печали, радости, заботы –

они одни со мной на «ты».