Мария Афанасьева
Есть фильмы, которые пересказывают историю, а есть те, что показывают её через лица героев. В «Романовых…» — нет суеты, нет желания перекричать учебник. Есть камера, которая смотрит на людей, стоящих на пороге собственного исчезновения, и на тех, кто приходит им на смену. И этот контраст бьёт сильнее любых батальных сцен.
Фильм Василия Чигинского снят с уважением, с вниманием к деталям, с той самой «живой документальностью», когда в кадре угадываются реальные фотографии из Тобольска, а декорации — это не павильон, а подлинные стены Губернаторского дома, где семья провела около девяти месяцев.
Операторская работа здесь — отдельное удовольствие. Каждый кадр выстроен так, что его можно превращать в фотографию: свет, композиция, цвет — всё работает на атмосферу эпохи. Монтаж ритмичный, но не суетливый.
И при этом фильм не боится показывать кровь там, где она уместна. Но делает это без смакования. А сцена, где немцы травят газом русских солдат, а те, уже «мёртвые», поднимаются в атаку, — вообще одна из самых захватывающих в фильме. Это образ войны, который остаётся в памяти.
В исполнении роли Николая II Виталием Кищенко главное не портретное сходство, а попадание в суть. Актёр играет не «слабого царя» из учебников, а человека, до последнего пытающегося удержать то, что уже рассыпается в руках.
Отдельно хочется сказать об образах княжён. Они получились живыми, не кукольными – каждая со своим характером. Особенно впечатлила княжна Мария в исполнении Дарьи Похило — её воля, взгляд, внутренняя стойкость. На экране она не просто «одна из дочерей», а личность, которая запоминается.
Дмитрий Дюжев в роли Распутина — это не спорное решение, а попадание в самую точку. Он вписывается в образ идеально, органично, без малейшего напряжения. Дюжев играет не карикатурного «святого чёрта» и не мистического старца, а человека сложного, живого, с внутренней силой и надломом одновременно. Но самого Распутина в фильме — мало. Не в смысле экранного времени, а в смысле понимания. Ты видишь, каким он был, но не видишь до конца, почему он стал для царской семьи незаменимым. Насколько сильной была эта связь? Почему именно он?
И вот ещё один парадокс, который создатели, кажется, вложили в фильм намеренно. Актёр, играющий английского короля Георга V, внешне оказывается куда больше похож на реального Николая II, чем сам исполнитель роли русского императора.
И это не просто совпадение, оно опирается на исторический факт, который фильм обыгрывает изящно. Георг V и Николай II были двоюродными братьями: их матери, датские принцессы были родными сёстрами. Их сходство было настолько разительным, что современники называли их «близнецами». Более того, однажды родная мать Николая II, вдовствующая императрица Мария Фёдоровна, перепутала кузенов. А когда Георг в 1894 году приехал в Петербург на свадьбу Николая, толпа на улицах принимала его за молодого русского царя.
В фильме есть сцена, где один из послов прямо говорит английскому герцогу о его поразительном сходстве с Николаем Александровичем. И в этот момент возникает удивительное ощущение: ты смотришь на актёра, играющего Георга, и понимаешь — да, вот он, тот самый Николай с исторических фотографий. А тот, кто играет самого Николая, — чуть в стороне от оригинала. Но вот что интересно: то, что наш актёр меньше похож на реального императора, в этой картине работает не против, а в плюс. Мы и так знаем, кто такой Николай Александрович Романов. Нам не нужно портретное сходство, чтобы понять, что перед нами последний русский царь. Его образ считывается через осанку, через взгляд, через манеру держаться. А вот узнать, что английский герцог, оказывается, был похож на Николая Романова — это уже маленькое открытие, которое делает фильм ещё интереснее. Создатели словно играют с нашим восприятием: они знают, что зритель хоть краем глаза, но видел архивные снимки, и поэтому выстраивают этот визуальный парадокс сознательно. Георг — зеркало Николая.
А вот что удалось создателям блестяще — это контраст между «до» и «после». Романовы показаны людьми с осанкой, с внутренней культурой, с той самой интеллигентностью, которая не зависит от титула. А те, кто пришёл им на смену, — грубые, суетливые, лишённые этой внутренней вертикали. Этот переход схвачен точно, без карикатуры, но с беспощадной ясностью. Именно в этом контрасте — главная сила фильма.
Сцена расстрела в подвале Ипатьевского дома решена удивительно. Камера показывает лица Романовых, и в этот момент в воздухе летят перья от подушек. Множество, медленно, как снег. И это простое решение меняет всё. Ты знаешь, что происходит, ты понимаешь, что это смерть, что это страшно, что это конец. Но перья не дают тебе утонуть в ужасе. Они придают моменту лёгкость, почти невесомость. Они не отменяют трагедию, но смягчают её настолько, что ты можешь смотреть. Это не приём ради приёма — это режиссёрское решение, которое позволяет пережить сцену, не отвернувшись. И за это создателям отдельное спасибо.
Поразила и последняя сцена. Сцена в церкви. После расстрела, после пустоты, после всего — звучит монолог, который бьёт прямо в сердце.
