Андрей Соколов
Многие до сих пор и не без оснований считают его певцом русской деревни. Называют даже «вторым Есениным». И эпитет «поэт города на Неве», вне всяких сомнений, в его отношении тоже звучит вполне заслуженно – Ленинград сыграл немалую роль в судьбе Николая Михайловича Рубцова, 90 лет со дня рождения которого мы отмечали в эти дни.
Родился будущий великий русский поэт 3 января 1936 года в селе Емецк Емецкого района Северного края. Маленький Коля скитался по детским домам (мать рано умерла, отец ушёл на фронт), потом жил в Вологде, Архангельске, Кировске Мурманской области. В марте 1955 года, не закончив обучения в горном техникуме, он приезжает к брату Альберту, который тогда проживал в посёлке Приютино Всеволожского района Ленинградской области и работал слесарем на артиллерийском полигоне. Рубцов тоже оформился слесарем-сборщиком, жил в общежитии.
После четырёх лет службы на флоте в Североморске Николай Рубцов демобилизовался. Вернувшись во Всеволожск, он записывается в литообъединение при районной газете «Трудовая слава». 1 ноября 1959 года в ней было опубликовано его первое стихотворение – «Быстрее мечты». Затем молодой поэт по лимиту прописывается в Северной столице (иначе в те времена попасть ни в Москву, ни в Ленинград было невозможно) и начинает работу кочегаром на Кировском заводе.
И с таким работал жаром,
Будто отдан был приказ
Стать хорошим кочегаром
Мне, ушедшему в запас!
Неудовлетворённость жизнью, после того с чем столкнулся Рубцов в разорённой реформами Хрущёва деревне, долго не покидала его. Как отмечал хорошо знавший его писатель Николай Коняев, об этом свидетельствовало письмо поэта Валентину Сафонову, отправленное Рубцовым в июле 1960‑го: «Сперва было не очень-то весело, теперь же можно жить, так как работать устроился на хороший завод, где, сам знаешь, меньше семисот рублей никто не получает. С получки особенно хорошо: хожу в театры и в кино, жру пирожное и мороженое и шляюсь по городу, отнюдь не качаясь от голода.
Вообще живётся как-то одиноко, без волнения, без особых радостей, без особого горя. Старею понемножку, так и не решив, для чего же живу. Хочется кому-то чего-то доказать, а что доказывать – не знаю. А вот мне сама жизнь давненько уже доказала необходимость иметь большую цель, к которой надо стремиться».
В мае 1961 года Рубцов перешёл работать шихтовщиком в копровый цех, ему дали комнату в заводском общежитии на Севастопольской улице. Именно там, в комнате рабочей общаги, и были написаны стихи, вошедшие в сокровищницу русской классики: «Видения на холме», «Добрый Филя», другие. В Ленинграде Рубцов посещает литературные объединения при газете «Кировец» и во Дворце культуры имени Горького («Нарвскую заставу»), выступает на литературных вечерах и бредит Достоевским:
Трущобный двор. Фигура на углу.
Мерещится, что это Достоевский.
И жёлтый свет в окне без занавески
Горит, но не рассеивает мглу.
Гранитным громом грянуло с небес!
В трущобный двор ворвался ветер резкий,
И видел я, как вздрогнул Достоевский,
Как тяжело ссутулился, исчез…
Не может быть, чтоб это был не он!
Как без него представить эти тени,
И жёлтый свет, и грязные ступени,
И гром, и стены с четырёх сторон!..
Рубцов особенно сблизился с Глебом Горбовским, который потом вспоминал: «Нельзя сказать, чтобы Николай Рубцов в Ленинграде выглядел приезжим чужаком или душевным сироткой. Внешне он держался независимо, чего не скажешь о чувствах, скрывавшихся под вынужденным умением постоять за себя на людях, умением, приобретённым в детдомовских стенах послевоенной Вологодчины, в морских кубриках тралфлота и военно-морской службы, а также в общаге у Кировского завода, где он тогда работал шихтовщиком, то есть имел дело с холодным, ржавым металлом, идущим на переплавку. Коля Рубцов, внешне миниатюрный, изящный, под грузчицкой робой имел удивительно крепкое, мускулистое тело. Бывая навеселе, то есть по пьяному делу, когда никого, кроме нас двоих, в «дупле» не было, мы не раз схватывались с ним бороться, и я, который был гораздо тяжелее Николая, неоднократно летал в «партер».
Рубцов не любил заставать у меня кого-либо из ленинградских поэтов, все они казались ему декадентами, модернистами (из тех, кто ходил ко мне), пишущими от ума кривляками. Все они – люди, как правило, с высшим образованием, завзятые эрудиты – невольно отпугивали выходца «из низов», и когда Николай вдруг узнал, что я – недоучка и в какой-то мере скиталец, бродяга, то проникся ко мне искренним уважением. Не из солидарности неуча к неучу… а из солидарности неприкаянных, причём неприкаянных сызмальства…»
Рубцовские стихотворения регулярно появляются в заводской многотиражке «Кировец», в коллективных сборниках поэтов Кировского завода. В середине мая 1962 года поэт посылает в Москву стихи на творческий конкурс, затем поступает в Литературный институт. Учился на дневном, но потом пришлось перевестись на заочное отделение и уехать в родную вологодскую глубинку. В итоге писатель оказался в штате газеты «Вологодский комсомолец». Именно там его литературные заслуги получили официальное признание, благодаря чему в Вологде Николай Михайлович получил однокомнатную квартиру на улице, названной именем другого вологодского поэта, – Александра Яшина. Увы, в те времена Вологда была в СССР глухой провинцией, а чтобы жить в Москве, куда все рвались за карьерой и признанием, требовалась прописка, обрести которую в столице простому советскому смертному было тогда невероятно трудно. Студенческий билет право на прописку давал, но потом нужны были другие основания, которых у Рубцова не было. Но зато ближе к Вологде была столица культурная – Ленинград. Конечно, там тоже прописка была необходима, и людям рабочих профессий её давали – на заводах и фабриках кадров не хватало.
Вновь обратимся к воспоминаниям Горбовского о Рубцове: «Помню, – писал тот, – как приехал он из Москвы, уже обучаясь в Литинституте, и, казалось, ни с того ни с сего завёл разговор о тщете нашего литературного труда, наших эстетических потуг, о невозможности что-либо найти, или осветить, или доказать поэтическим словом в наши столь равнодушные ко всему трепетному, иррациональному времена, времена выживания, а не созерцания и восторга».
«Ну зачем, кому теперь нужна вся эта наша несчастная писанина?» – спрашивал Коля, одновременно с чрезвычайной настороженностью всматриваясь в меня, в мои глаза, движение губ, жесты рук: не совру ли, не отмахнусь ли от поставленного вопроса, не слукавлю и тем самым не обману ли его ожидания, нуждающиеся в каких-то подтверждениях? А я, помнится, и сам тогда был не в духе, болел от вчерашнего переутомления и на Колины сомнения ответил какой-то резкостью, потому что не поверил в искренность его сомнений, а решил, что Рубцов, подавшийся в Москву, набивается теперь на комплименты и уговоры остаться на поэтическом пути «ради всего святого» и тому подобное. И предложил ему что-то литературно-расхожее вроде: можешь не писать – не пиши. А Коля, теперь-то я понимаю, оказывается, был на своеобразном мировоззренческом распутье: в Литинституте он насмотрелся на конъюнктурщиков от стихоплётства, в Ленинграде – на всевозможных искусников и экстремистов от пера и не то чтобы не знал, что ему дальше делать, а, видимо, ещё раз хотел убедиться, увериться, что путь через Тютчева и Фета, то есть не столько через прошедшее, минувшее, сколько через вечное, истинное, избран им правильно, путь как средство, единственно утверждающее его в правах российского стихотворца».
Но, несмотря на все эти метания поэта, тот же Горбовский считал: «Николай Рубцов – поэт долгожданный. Блок и Есенин были последними, кто очаровал читающий мир поэзией – непридуманной, органической. Полвека прошло в поиске, в изыске, в утверждении новых форм, а также – истин… Время от времени в огромном хоре советской поэзии звучали голоса яркие, неповторимые. И всё же – хотелось Рубцова. Требовалось. Кислородное голодание без его стихов надвигалось…»
Николай Рубцов был не просто поэтом русской деревни или города на Неве, а поэтом всей России, её подлинным сыном. И это понимают даже за её пределами. Так, Людмила Беженару, румынский профессор филологии, во вступительной статье к своей книге «Звезда полей средь волн и скал Николая Рубцова» называет поэта «национальным Гением России».
«Краткий, но продуктивный взлёт, – писала она, – сотни стихотворений, записанных без поправок, экспромтом, как по наитию, как под диктовку, и такая же короткая, совсем без прикрас, жизнь его, национального Гения России, искрошила (…) Его русскость, его неотделимость от России, его насыщенность Россией заставляют нас воспринимать личность и творчество Николая Рубцова как духовный акт, которым его гений созерцал и творил Россию!»