Елена Габова
Родилась в Сыктывкаре. Лауреат международных литературных премий В. Крапивина, А. Толстого, Всероссийской премии им. П. Бажова, Российской премии им. А. Грина, премии Правительства Республики Коми в области литературы имени И.А. Куратова. Дипломант Всероссийского литературного конкурса «Добрая лира». Финалист национальной детской премии «Заветная мечта». Автор более 40 книг для детей и юношества, вышедших в Москве («Эксмо», «Аквилегия-М», «Время»), Киеве, Сыктывкаре. Рассказы и повести переводились на немецкий, английский, японский, норвежский языки. Публиковалась в журналах «Кукумбер», «Костёр», «Пионер», «Юность», «Слово», «Наш современник», «Таллинн», журналах Японии. Народный писатель Республики Коми. Живёт в Сыктывкаре.
Здравствуйте, Касин!
(Вы представились именно так, и я даже не знаю, имя это или фамилия, простите.)
Пишет Вам незнакомая девочка из автобуса, в котором Вы проводили экскурсию. Помните? Вы тогда нам очень понравились. Правда, правда. Вы, наверное, самый лучший экскурсовод в Вашем городке. И самый молодой. Да? Точно? И Вы ещё очень смешной. Не обижайтесь.
Я немножко напомню ту экскурсию, а то, может, вы позабыли.
Мы из детского творческого поезда. Он забавно назывался: голубой вагон. Хотя все вагоны были зелёные. Ехали в нём ребята из творческих коллективов – танцевальных, хоровых, студий всяких. Мы выступали в разных городах, и вот приехали к вам в Сосновск.
Я скрипачка из этого поезда. Вы помогли мне закинуть скрипку на полку в автобусе. Я такая рыжая, глаза серые, ничего примечательного, только скрипка.
Наш поезд разместился в пяти автобусах. Как только мы тронулись от вокзала, Вы начали рассказывать об истории Сосновска и вдруг, взглянув в окно, удивлённо сказали:
– Ребята, кажется, вас привезли в столовую.
Мы недовольно загудели, потому что совершенно не проголодались, нас в поезде отлично покормили. Глядя на наши унылые физиономии, Вы удивились ещё больше.
– Вы что, не хотите есть? Если я скажу в нашем Сосновске, что вы отказались бесплатно пообедать, мне просто не поверят!
Вы пристально вглядывались в окно на какое-то серое здание.
– Нет, вас определённо привезли в столовую. Это так же точно, как и то, что семнадцать лет назад я появился на свет.
Мне тогда показалось, Касин, что Вы не позавтракали и что дома Вам нечего есть или Вам не выдают зарплату, если вы уже где-то работаете.
Нас правда высадили у столовой, но не для того чтобы покормить.
Отсюда начинался наш парад по Вашему городку. Вот почему начальник поезда Виктор Петрович с утра велел нам принарядиться.
И вот мы в концертных костюмах идём по зелёным улочкам, на каждом углу которых стоят пёстрые киоски с фантой и шоколадом. Впереди колонны шагает то ли гном, то ли заяц с огромной поролоновой головой, духовой оркестр Дома культуры играет что-то бравурное, из окон высовываются люди, строители перестали строить, собаки бегут следом, приветливо помахивая хвостами, а сбоку от дороги испуганно блеет привязанная к колышку коза. Из-за звуков оркестра блеяния не слышно, только видно, как коза нервно трясёт бородой. Словом, мы создаём фурор.
Вы, Касин, остались в автобусе. С улыбкой смотрели на нас из окна грустными глазами.
Мне захотелось тоже в автобус – зачем этот дурацкий парад? Зрителей на концерт созывать? Смотрели на нас как на ненормальных, а я уже довольно взрослая девица, мне четырнадцать, мне не нравится быть ненормальной, мне эта мишура ни к чему.
Парад закончился на центральной площади. Важные чиновники говорили о том, какие мы талантливые. Откуда они знали? Ведь мы ещё не выступали в Вашем городе!
Снова расселись по автобусам. Экскурсия продолжалась.
– Вот это, ребята, наш единственный Дом культуры. Видите, какой он культурный. Чистенький, только после ремонта. Ему самому не нравятся надписи на стенах, которые оставляют после себя некоторые детишки. А какой за Домом культуры парк! Скажу вам по секрету, после концерта Вас будут бесплатно катать на всех аттракционах. Только бы дождь не помешал. Прошу вас – не отказывайтесь, пожалуйста, от удовольствия покататься.
Какой-то Вы были слишком вежливый. Как будто Вам не семнадцать лет, а сорок. Вы были, Касин, сладко-вежливый, а я, например, не люблю, когда много сахару в чае.
Дождя и правда Вы не зря опасались. Небо было хмурое, заспанное. Хотелось растолкать его кулаками. Но зато было тепло, не то что в Заполярье, где шёл снег. Это в начале августа. В Воркуте у нас просто зуб на зуб не попадал!
– Сейчас, ребята, мы проезжаем обувную фабрику, где делают лучшие в мире кроссовки. Не верите? Посмотрите на мои!
Я посмотрела на Ваши старенькие кроссовки – Вы напротив сидели. Лучше ли они адидасовских? Смешной вопрос!
– А вот на этой длинной скамейке – видите? Она справа по ходу автобуса – любят собираться наши старушки на свои посиделки. Они очень любят обсуждать, например, мою серёжку.
Вы повернулись боком, чтобы мы хорошенько рассмотрели Вашу серёжку, болтающуюся в правом ухе. А мы уже давно её заметили. И она не произвела на нас впечатления. Подумаешь, серёжка. Парней с серьгами сейчас сколько угодно. Примерно столько же, сколько курящих девчонок.
– А вот на этом углу соображают на троих. Ребята, я не хочу, чтобы вы, когда вырастете, соображали на троих. Это очень скучно. А вот это наш знаменитый дуб. Он растёт тут, сколько я себя помню, в морозы его укрывали пледом. Вырос. Смотрите, какой богатырь, прямо как я, правда?
И Вы, стараясь нас рассмешить, гордо расправили плечи.
Все посмотрели на Вас с улыбкой. У вас узкие плечи, и вообще Вы худой. Вы не Илья Муромец и даже не Алёша Попович, не обижайтесь.
Но Вы так здорово рассказывали о Сосновске, что ничем не примечательный городок стал мне близким.
А потом Вы сказали:
– Я закончил свою экскурсию и обязательно приду на ваш концерт. Мне кажется, вы все замечательные артисты. А сейчас обед. Смотрите, не отказывайтесь от угощения.
Мне снова показалось, что Вы голодны и завидуете нам. Мне так захотелось позвать Вас с собой, но я же не начальник поезда.
А потом Вы посмотрели на меня и сказали, чтобы я не забыла взять инструмент. Вы так уважительно произнесли это слово – «инструмент», что мне захотелось поскорее начать концерт, который Вам, конечно же, понравится.
Лучше бы Вы не приходили на этот концерт! Потому что мы опозорились!
Мой номер двадцатый по счёту, и до пятнадцатого – стихотворения Пушкина, которое читал Саша Марковский, – я всегда сижу в зрительном зале, а уж потом иду за кулисы. Я точно знаю, что наш концерт хорош, его везде здорово принимали, а некоторые номера шли даже на бис. А тут… Ваши дурацкие зрители…
Поначалу зал был полный, но по мере приближения к моему номеру он пустел. Парни и девчонки уходили прямо во время номеров, не дожидаясь их окончания. Разве так можно? Хлопали сиденья кресел, топали ноги, некоторые ребята – те, кто был в брюках, перелезали прямо через спинки кресел. Ужас. Одна девчонка поднялась с кресла рядом со мной, за ней ещё четыре-пять. Первая мне сказала:
– Пропусти, пожалуйста.
Я сказала: «Нет, не пущу», – ох я была злая! Она стала неуклюже перелезать через мои коленки. Я разозлилась и толкнула её, когда она уже почти перелезла. Я с краю сидела. Она вылетела в проход, чуть не свалилась и заорала:
– Не толкайся, пожалуйста!
– Иди отсюда!– сказала я.
А она встала сбоку и заталдычила:
– Не толкайся, пожалуйста. Не толкайся, пожалуйста. Не толкайся, пожалуйста.
Попугай вежливый. «Пожалуйста», наверное, к моей скрипке относилось. Если бы я не с поезда была, она бы меня наверняка побила.
– Иди отсюда! – сказала я снова и стала смотреть на сцену.
– Не толкайся, пожалуйста! Не толкайся, пожалуйста! – так ещё раз двадцать.
Я её чуть не убила, Касин, точно. Правду говорю.
Всё во мне кипело, Касин, всё.
Я подбежала к Виктору Петровичу, который сидел в середине зала в полном одиночестве, и зашипела:
– Виктор Петрович, почему вы не остановите концерт? Почему? Видите, что делается?
– Спокойно, Аня, – сказал Виктор Петрович.– Отнесись к этому концерту как к репетиции.
Ничего себе – репетиция! Топот ног, грохот кресел, смех, кто-то выдувает пузыри из жвачек, кто-то плюётся семечковой шелухой. Нужны Вашему Сосновску народные песни и танцы, как бы не так. Нужна Вашему Сосновску моя скрипка!
Но всё же Виктор Петрович меня немного успокоил. И я вышла на сцену своим двадцатым номером, но лучше бы не выходила.
Я заиграла. Когда мои глаза привыкли к софитам, я увидела, что зал уже почти пустой. Из него змейками вытекали последние зрители. Я играла Шуберта. Что им Шуберт? Они уходили, и мне очень хотелось плакать. А ещё я молила Бога, чтобы в зале не было Вас. Касин, я не хотела, чтобы Вы видели наш позор. Но тут я Вас увидела… Вы сидели на самом верхнем ряду какой-то съёжившийся, маленький. С такого расстояния я не видела Вашего лица, но мне казалось, оно опять было грустным.
А с чего веселиться?
Я заплакала, смычок сам собой опустился, и я убежала за кулисы. Но прежде я плюнула в зал. От злости и от обиды.
А потом была дискотека в Доме культуры. И те же самые мальчишки и девчонки, которые толпами сбегали с концерта, как ни в чём не бывало приглашали нас танцевать. На эстраде кафешки выступала сосновская молодёжь, какие-то карапузы в костюмах с галстуками оглушительно орали попсовые песенки, выделывая ногами замысловатые движения. Микрофоном карапузы владели классно. Да нет, что это я. Эти пятилетние братья Эдик и Миша пели здорово. И выглядели на все сто! Маленькие мужчины. Я тогда поняла, что нужно Сосновску – попса, попса и ещё раз попса. А мы им фольклор, классику. В гробу они видели нашу классику! Меня всё ещё грызла обида. Ко мне подошёл какой-то парень с распущенными по плечам патлами, выдул пузырь из жвачки и развязно сказал:
– Поскачем?
– Иди скачи, – сказала я, демонстративно от него отвернувшись, и опять чуть не заплакала.
И подошла к окну. За ним был тот самый парк. Качели, карусели, колесо обозрения – всё пустое и мокрое. Лил дождь. Кто будет кататься в дождь?
И тут вдруг закрутилась цепочная карусель. Совершенно пустая. Всё быстрее, быстрее. Я вгляделась в дождь. Да нет же, на ней кто-то был. Один-одинёшенек. Дождь лил как из ведра. Я стала думать о том чудаке, который в проливной дождь крутится на карусели, и обида моя стала улетучиваться.
И вдруг я узнала Вас, Касин.
И поняла, почему Вас нет на дискотеке, почему Вы не подошли к нам после концерта. Почему не остались поужинать, хотя были голодный весь день.
Вам было стыдно за своих, да? Точно?
Для меня концерт был нашим позором, а для Вас – Вашим, да? Я не ошиблась?
До свидания, Касин.
Незнакомка со скрипкой.
P.S. Касин, Вы не думайте, что я убежала со сцены, потому что забыла пьесу Шуберта. Нет, это не так. Мне бы очень хотелось когда-нибудь сыграть её только для Вас. Без вашей «драгоценной» публики.
Письмо посылаю на Дом культуры – Вы говорили, что здесь Вас все знают, потому что Вы диджей на дискотеках.
P.Р.S. Тот человек на карусели под проливным дождём – он и сейчас у меня перед глазами. Поэтому я и написала Вам это письмо.
Аня.
