Красный флаг  над броненосцем

Арсений Замостьянов,

заместитель главного редактора журнала «Историк»

100 лет назад вышел на экраны фильм Сергея Эйзенштейна «Броненосец «Потёмкин». Как и почему он стал событием не только в искусстве, но и в мировой истории? Страна готовилась к двадцатилетию революции 1905 года. Создать достойную картину о тех событиях поручили 27‑летнему режиссёру с репутацией гения, к тому времени создавшему единственный, но яркий полнометражный фильм – «Стачка».

От борща до коляски

Сценарий Нины Агаджановой (в недавнем прошлом – революционерки-подпольщицы), который предложили режиссёру, назывался «1905 год». Идея киноэпопеи захватила Эйзенштейна: он уже представлял себе, как покажет Кровавое воскресенье, восстание на броненосце «Потёмкин», забастовки в Петербурге, баррикадные бои в Москве… Съёмки начались в «колыбели революции». Несмотря на сильный туман, Эйзенштейн запечатлел забастовку железнодорожников, разгон демонстрации на Садовой улице. Но вскоре стало ясно, что такой фильм он, привыкший всё доводить до совершенства, просто не успеет создать. Работа началась в июне, а завершить следовало непременно до конца года. Тогда Эйзенштейн решил ограничиться одной частью сценария – историей мятежного броненосца. Режиссёр интуитивно почувствовал: бунт на корабле, в бурном море – это не просто хроника, это символ революционных перемен.

Для натурных съёмок кинематографисты отправились в Одессу, туда, где всё и происходило. Сцены на корабле начали репетировать на настоящем броненосце «Князь Потёмкин-Таврический» (к тому времени его переименовали в «Борца за свободу»), но плачевное состояние легендарного корабля не позволяло кинематографистам развернуться. В итоге задействовали другой боевой корабль – «Двенадцать апостолов», внешне напоминавший знаменитый броненосец. Крупные планы и массовые корабельные сцены снимали на просторном крейсере «Коминтерн».

Эйзенштейн за несколько месяцев изобретательно экранизировал все известные мифы о броненосце, начиная с червивого борща. Одна из самых сильных сцен фильма – расстрел зачинщиков бунта, которых накрыли брезентом. Консультанты возражали: такого не было. Но Эйзенштейн не сомневался, что правду искусства, если она исполнена на высоком уровне, запомнят ярче, нежели документальную истину.

Полноправным соавтором картины стал оператор Эдуард Тиссэ, единомышленник режиссёра, блистательно создавший образ броненосца, затерянного в бурном море истории. Вместе с режиссёром он создавал новый, выразительный язык кино.

Кульминацией картины стала трагическая сцена на Потёмкинской лестнице. Режиссёр-первопроходец здесь применил свой коронный метод «монтажа аттракционов». Каждый кадр «работает» на эмоциональное впечатление. Мы видим плачущего младенца. Его мама погибла. Потом его коляска прыгает по лестнице. Потом на крупном плане мы видим глаза людей, которые в ужасе смотрят на эту коляску. Люди бессильны перед карателями – так было не только в 1905 году, это метафора истории. В кадре – бездушие давящей силы – и гибель невинного младенца.

Над мятежным броненосцем должен был развеваться красный стяг. На мачту установили полотно белого цвета, а потом его нужно было вручную раскрасить на всех 108 кадрах, где это требовалось. Священнодействие Эйзенштейн не доверил никому: сам работал с кисточкой и краской. Так в отечественном кино впервые появился яркий цвет. А в эпилоге корабль выплывал из экрана в зал. Это, быть может, самая прозрачная из метафор Эйзенштейна: революция продолжается, потомки подхватили эстафету у моряков-потёмкинцев, а «Броненосец», ставший легендой, навсегда останется среди нас.

Метафоры Эйзенштейна нередко отсылали к пафосу, свойственному героике, фольклорным и эпическим жанрам – Гомеру, «Песне о нибелунгах». Он считал, что о революции, о рождении нового мира можно правдиво рассказать только с таким размахом, и отвечал критикам: «Меня упрекают в том, что «Броненосец» слишком патетичен. Но разве мы не люди, разве у нас нет темперамента, разве у нас нет страстей, разве у нас нет задач и целей?»

В декабре 1925 года фильм посмотрели участники торжественного заседания, посвящённого юбилею революции 1905 года. Фильм захватывал, восхищал даже взыскательных очевидцев событий. Было ясно, что это не просто кинолента, а событие, могучее художественное высказывание на высоте Маяковского, который стал преданным поклонником «Броненосца». И всё-таки многие сомневались, примут ли в народе фильм, в котором нет ни любовных похождений, ни приключений, ни красивой жизни, ни смешных реприз.

18 января 1926 года фильм вышел в прокат. Рекламные плакаты рисовал Александр Родченко. На фасаде «Первого госкинотеатра» на Арбатской площади (сейчас это – кинотеатр «Художественный») установили огромный макет броненосца. Билетёров нарядили в тельняшки, а в холле звучали революционные марши. Успех превзошёл ожидания: остро не хватало копий. Во всех городах хотели посмотреть сенсационную картину. Она явно была серьёзнее, поэтичнее, эмоциональнее всех прежних фильмов. Режиссёр Григорий Козинцев писал: «Эйзенштейн научил кинематографию искусству потрясать».

В те же дни в СССР шёл американский кинохит «Робин Гуд» со знаменитым Дугласом Фэрбенксом в главной роли. В то время голливудское кино безраздельно властвовало в прокате. Но «Броненосцу» удалось потеснить американцев. За первые две недели проката фильм Эйзенштейна посмотрели 300 тысяч зрителей. И в наше время это весомые цифры, а в те годы крупных кинотеатров ещё не было даже в Москве и Ленинграде. Но люди ломились на революционный фильм. Так начиналась легенда.

Запрещать бессмысленно

После основных сражений Гражданской войны прошло всего лишь пять лет. Советская система многим ещё представлялась зыбкой. Мировые правительства старались не считаться с нашей страной. Тогда не существовало понятия «культура отмены», но всё, что исходило из Совдепии, вызывало в мире опасения и отторжение. Но кроме властей существует ещё и такая сила, как общественное мнение. Коммунисты, социалисты и просто ценители искусства пробили советский фильм, завоевали ему мировую славу.

Когда фильм, преодолевая препоны и запреты, вышел на экраны в Германии и Франции, его прокат в Советском Союзе практически заглох. Советская киноиндустрия оказалась просто не готова к такому спросу. Например, в Одессе фильм удалось показать только в 1927 году. Ради зарубежного успеха (первого в истории, а потому особенно ценного) пришлось пожертвовать советским прокатом.

В нескольких европейских странах цензура заявила, что советский фильм «представляет угрозу общественному спокойствию и порядку». Тогда картину нелегально показывали в клубах. «Запрещать всё это бессмысленно. Оно существует, оно живёт, мы вдыхаем его вместе с воздухом, это другой, новый мир. Отрицать существование этого мира глупо», – говорил о «Броненосце» Лион Фейхтвангер.

Гениальным признавали фильм даже непримиримые враги. «С кинематографической точки зрения фильм бесподобен. Тот, кто не твёрд в своих убеждениях, после его просмотра, пожалуй, даже мог бы стать большевиком», – писал Йозеф Геббельс, предложивший запретить картину. В нацистской Германии и фашистской Италии «Броненосца» смотрели только сильные мира сего, для народа фильм, покоривший планету, оставался под запретом. Но это тоже своего рода признание.

Стало ясно: в кинематографе свершилась революция. После Эйзенштейна снимать по-старому просто нельзя. Отныне все пытались повторить его метафоры, его напористый монтаж, его умение вложить в кадр эмоцию и мысль. Картину Эйзенштейна не раз провозглашали «лучшим фильмом всех времён и народов». Искусство – не спорт, кино не приемлет «чемпионатов мира». Бесспорно, что 100 лет назад появился шедевр, изменивший общие представления об искусстве. Показавший, что с помощью камеры на целлулоидной плёнке можно создавать эпос шекспировского масштаба.

Считается, что кино – продукт скоропортящийся. Развиваются технологии, каждый месяц появляются новые ленты, и фильмы прошлых лет выглядят анахронизмом. Но «Броненосец «Потёмкин» и сегодня заряжает нас энергией художественного открытия. Мы чувствуем стихию истории, которая готова хлынуть с экрана. Это – картина-взрыв, картина-откровение. В её кадрах на наших глазах рождается «весна человечества».