Денис Кравченко
Окончание. Начало в № 34
***
После возлияний и галдёжа в прокуренном баре, оказавшись на улице, выборцы обалдели от свежей прохлады и широты. И некоторое время соображали, где они и куда держать путь. Если взять Садовое кольцо за циферблат часов, то надо было пройти с движением стрелки от половины восьмого до девяти. В тёплые деньки Юра не раз ходил пешком загаданным маршрутом – от редакции до Белого дома, а затем дворами-переулками домой, на Пресню. Ему казалось, что это будет лёгкая прогулка, но выходило иначе. Его часам недоставало плавности хода, по широкой дуге Садового выборцы шли то змейкой, то зигзагами. И периодически теряли друг друга.
Юра считал, что умеет пить. Родной двор на Пресне прививал самые важные жизненные навыки. За хоккейной коробкой, у стены подшипникового завода, стоял сколоченный местными стол, где собирались то старшие из них, то младшие. Здесь ковался пресненский дух. Однако жертвоприношение во имя спасения демократии в баре на Зубовском и все треволнения отняли много молодых сил. Трудная доза сделала ноги бестолковыми, зрение тоже затеяло игру и сообщало мозгу противоречивую информацию.
Москвичи шли по часовой. Шли парами, малыми и большими группами – видимо, целыми коллективами, одна компания выстроилась цепью и шагала, взяв друг друга под локти, отдельные пешеходы примыкали к цепи. Лица москвичей то излучали чуть ли не праздничный настрой, то становились суровыми и сосредоточенными. Больше всего было молодёжи, хотя и старики вышли поучаствовать в странном шествии по Садовому без машин. Привычные места выглядели будто бы иначе. Таким Юра никогда не видел родной город.
Выборцы заметили толпу у края проезжей части и подрулили туда. Оказалось, люди собрались вокруг стоявших у тротуара «Жигулей». В машине громко работало радио, и стёкла были опущены, чтобы всем было слышно. «Наверное, какой-то «вражеский голос» поймали», – подумал Юра. Свои радиостанции не вещали, дольше всех продержалось «Эхо Москвы». Видно было, как люди внимают каждому слову диктора, передают тем, кто в последних рядах что-то не расслышал. Журналисты и курьер «Выбора» и так всё знали лучше других и не стали задерживаться.
Миновали Смоленку, людская река становилась всё полноводнее. Возбуждение и тревога перекатывались по ней волнами.
Ближе к пересечению с Калининским Юра увидел стоявшие в странном порядке брошенные троллейбусы с опущенными «рогами». Будто кто-то гигантской ладонью сгрёб их, как кости домино, к въезду в тоннель под проспектом. Многие из машин были помяты, почти во всех разбиты окна. А на крышах стояли и сидели люди. «Понятно, зачем туда забираются операторы с камерами, но зачем полезла тётка в плаще и косынке с хозяйственной сумкой?» – удивился Юра. В тот же момент он понял, что сам страсть как хочет на крышу троллейбуса, о чём немедленно сообщил товарищам. Те пожали плечами и сказали, что им не до глупостей. И если что, то «встречаемся у баррикад».
Юра выбрал ближайшую машину и не без труда вскарабкался на крышу по лестнице на корме. Сел, свесив ноги, и стал рассматривать людей внизу. Многие шли с портретами улыбающегося Ельцина с залихватским седым зачёсом, кто-то – с бело-сине-красным триколором, один пузатый здоровяк – с украинским флагом. Всяческие митинги и протесты стали в Москве обычным делом, народ успел обзавестись разнообразной атрибутикой. К нагромождению троллейбусов приблизилась группа опрятных москвичек, соображая, как обойти препятствие. Выстроившись в шеренгу, они несли попёрек улицы длинный транспарант с надписью: «Солдаты, не стреляйте в матерей!» Тут Юра впервые вспомнил про маму: «Волнуется, наверное… Надо было ей позвонить из редакции». Он спешно покинул свой наблюдательный пункт и стал в одиночку пробираться к Белому дому.
***
Чем ближе был огромный белый дом-пароход на Краснопресненской набережной, тем труднее было продираться в толпе. Одностороннее движение уступило место броуновскому. Попались первые баррикады, сложенные из бог весть чего – скамейки, деревья, мусорные баки, части оград. Были препятствия и посерьёзнее – самосвалы ЗИЛ с песком.
На пути Юры снова стоял танк. Люди совершенно бесстрашно обступили его. Более того, лезли на броню. Вся передняя часть под длинным орудием, из жерла которого торчал уже целый букет разных цветов, была завалена пакетами с едой, валялись пачки сигарет. Экипаж, видимо, устал от внимания, был сыт и не мог больше курить, поэтому, задраив люки, скрылся внутри.
Юра увидел на броне маленькую девочку лет семи с толстой русой косой. Он и раньше замечал в толпе родителей с детьми и удивлялся, но эта малышка на танке вызвала оторопь. «Какого чёрта? Что за идиотизм?» Девочка между тем улыбалась и махала ручкой стоявшему внизу отцу. Это нелепое зрелище как будто должно было успокоить, подарить чувство безопасности, но в Юриных ушах звучала фраза замответсека: «Кто-то точно не доживёт до завтра».
До площади перед Белым домом курьер добрался уже в сумерках. Здесь баррикады были по-настоящему впечатляющими – в два человеческих роста, ощетинившиеся кольями, трубами и металлической арматурой. А за ними Юра обнаружил молодых парней, вооружённых заточенными черенками лопат. Мужик постарше выкрикивал какие-то команды. Видно было, что люди всерьёз готовятся к обороне. На вытоптанном газоне стояли палатки, значит, обороняться собирались долго. Лица мужчин были серьёзными и решительными. Кто-то со знанием дела сообщил о скором штурме.
Быстро темнело, но площадь вокруг осаждённого парохода была хорошо освещена прожекторами. Подойдя к горбатому мостику, брусчатку которого всю разобрали для строительства укреплений, Юра застал умилительную картину. Компания молодых ребят-очкариков, по виду сотрудников какого-то НИИ, вчерашних студентов, сложила на асфальте из дощечек костёр, и все уселись вокруг с гитарой. На фоне палаток всё это выглядело, словно барды собрались на свой фестиваль петь про ёжика в шапке малиновой. Измотанный и протрезвевший Юра с удовольствием подсел к компании на бордюр. Ноги гудели, рюкзак за спиной, в котором лежали только книжка и плеер с наушниками, казался набитым кирпичами. Юра с облегчением положил его перед собой на асфальт.
Ниишники не пели про ёжика, они пели Цоя и Кинчева, Юра стал подпевать.
«Вспомни, как гнев площадей кромсал город!»
«В нашем смехе и в наших слезах, и в пульсации вен…»
В руках парней появились белые эмалированные кружки. «Вот бы сейчас горячего чая», – подумал курьер. Сидевший рядом бородатый младший научный сотрудник улыбнулся Юре и протянул кружку. Продрогший курьер обеими руками обхватил её и сразу понял: «Не горячий и не чай». Но отказываться не стал. Он с благодарностью смотрел в открытые симпатичные лица парней и почти забыл о готовившемся штурме, о предсказании бывшего морского офицера. Юноша подумал, что он весь день не вспоминал про Маркеса. Улыбнулся и мысленно процитировал понравившуюся строку: «Это война. Отныне я полковник Аурелиано Буэндиа».
Тепло из эмалированной кружки разливалось. Юра заговорил с бородачом в дождевике:
– Странно, все песни про это как будто уже написаны, – и показал рукой на разгром вокруг.
– Ага, – заулыбался ниишник. – И даже станцию уже назвали – «Баррикадная».
– Это мои родные места, – подхватил Юра. – Нам в детстве постоянно рассказывали, что Пресня стала красной из-за пролитой здесь крови рабочих. Вообще крутое место. Там зоопарк, тут стадион, а здесь за углом маленький сад и стоит Павлик Морозов…
– Бедный Павлик! – сказал, имитируя жалость, бородач, и все почему-то заржали.
Юра бывал здесь тысячу раз, гулял с мамой, с младшими братом и сестрёнкой, катался на велике с друзьями. Здесь он учился, здесь его приняли в пионеры.
Мама! Юре вдруг стало безумно стыдно и как-то физически неприятно. Он здесь с песнями и кружками, а дома семья места себе не находит. Явно представил себе, как мама обзванивает знакомых, ищет его. Отец устроит выволочку. Пусть! Юра очень захотел домой.
Он пожал руки каждому у костра, поблагодарил и двинулся в сгущающуюся за Белым домом черноту. Ничего, здесь недалеко, всё знакомо, хожено. Юра решил срезать через любимый парк, мимо памятника Павлику Морозову. Он вдохнул ночную прохладу, в парке безжизненно пахло осенью.
Оказавшись на круге у постамента, он вдруг почувствовал – что-то не так. Павлика, который встречал Юру всё его детство на этом месте, не было. Постамент был, а пионер-герой исчез. Глаза привыкли к темноте, и Юра разглядел чёрный силуэт в траве. Пионер лежал у своего постамента, похоже, обезглавленный. Юра отпрянул, под ноги попалось что-то круглое, он едва удержал равновесие. «Голова!» Ему перехватило горло, Юра в ужасе отступал от вновь казнённого пионера.
«Бедный Павлик!» Детство треснуло. И в осколках отразились тяжёлые кадры этого дня. Асфальт на Зубовском. Белобрысый в шлемофоне. Избитый до смерти троллейбус. Девочка на танке. Парни с острыми кольями.
Слёзы наполнили глаза. Курьер, не разбирая пути, помчался тёмными дворами и переулками Красной Пресни. Домой!
