Денис Кравченко
Главный редактор, основатель журнала об образовании EdExpert, главный редактор издательского дома РЖД «Гудок», член Союза журналистов Москвы, член Общественного совета Росмолодёжи. Лауреат премии правительства Москвы в области журналистики, премии «Выдающиеся молодые лидеры» (TOYP Awards). Победитель Всероссийского конкурса «Главный редактор года» (медиагруппа «Журналист», 2024).
Юра снова проспал на работу. Ни будильник, ни бедная мама, ежедневно переживавшая этот утренний будильный кошмар, не смогли прервать здоровый юношеский сон. Провалив экзамен по обществознанию на факультет журналистики, Юра сразу устроился в редакцию курьером. Спасибо смотренному раз пять фильму Шахназарова и маме-журналисту. Работа среди взрослых Юре нравилась, но он никак не мог научиться вставать вовремя.
Курьер редакции новой газеты «Выбор» проспал, как он считал, по уважительной причине – зачитался и вырубился только с рассветом. Юра читал, как читают только в детстве, – с азартом, когда реальность отступает и безнадёжно машет рукой: «Ладно, это потом, пусть его…» Очнувшись, он первым делом нащупал под мятой подушкой чёрный томик «Сто лет одиночества». Вспомнил ураган простых и страстных слов, который унёс его ночью в страшную сказку. Вспомнил жар женщин Макондо и своё возбуждение – единственное, что могло оторвать его от книжки…
Так, двадцать минут на сборы, полчаса на дорогу – от дома на Пресне до редакции «Выбора» на Зубовском бульваре. Бросил чёрный томик в рюкзак, прыгнул в купленные у одного «утюга» с Пушкинской белые Reebok, натянул бейсболку со значком в виде американского флага и помчался к метро. От его «Улицы 1905 года» до «Парка культуры» всего минут пятнадцать. Юра с сожалением подумал, что почитать по дороге ему толком не удастся. «Вот бы ехать, например, до «Выхино», до конечной», – размечтался он на бегу.
Он гордился тем, что, работая курьером в газете, изучил в деталях все маршруты, которыми приходилось гонять чаще всего. Он чувствовал себя настоящим мастером-скороходом, виртуозом метро, помнил, где в какой вагон сесть, из какой двери выскочить, чтобы, миновав постоянно перегороженные зачем-то арки на станциях, оказаться первым из всей толпы на эскалаторе. Знал, сколько удастся сэкономить времени, если по эскалатору побежать. Понимал, где стоит ускориться, а где можно и передохнуть. А уж дорогу из дома в редакцию он изучил в мельчайших подробностях.
Юра сбежал по лестнице на платформу и сразу занял место у второй колонны, чтобы зайти в последнюю дверь предпоследнего вагона, и, слыша приближение поезда, уже доставал книжку из рюкзака. Ловко пропустил всех вперёд, заскочил в вагон последним, развернулся и сразу встал лицом к двери с надписью «НЕ ПИСОТЬСЯ» – неутомимые остряки вечно стирали чем-то острым лишние белые буковки.
«Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Баррикадная». У Юры целых три минуты, он открыл книжку на странице с загнутым сверху уголком: «Поскольку в ту пору Аурелиано имел весьма туманное представление о консерваторах и либералах, тесть простыми словами изложил ему, в чём состоит разница между этими партиями. Либералы, говорил он, – это фасоны, скверные люди, они стоят за то, чтобы отправить священников на виселицу, ввести гражданский брак и развод, признать равенство прав законнорождённых и незаконнорождённых детей и, низложив верховное правительство, раздробить страну – объявить её федерацией. В противоположность им консерваторы – это те, кто получил бразды правления непосредственно от самого Господа Бога, кто ратует за устойчивый общественный порядок и семейную мораль, защищает Христа, основы власти и не хочет допустить, чтобы страна была раскромсана…»
«Баррикадная». Юра первым выскочил на нежно-розовой гранитной станции из ещё не до конца открывшихся дверей, в два прыжка оказался на коротеньком эскалаторе, стремительно пробежал по нему. Раз – ступеньки, два – ступеньки. Он был уже на «Краснопресненской» и прыгнул в дожидавшийся его поезд. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция «Киевская», переход на…» Юра уже читал дальше. Теперь две станции – ещё семь минут.
«Его план сводился к согласованному, одновременному осуществлению множества убийств, чтобы единым ударом общенационального масштаба уничтожить всех правительственных чиновников вместе с их семьями, и в особенности их детей мужского пола, и таким образом стереть с лица земли самое семя консерватизма. Дон Аполинар Москоте, его супруга и шесть дочерей были, разумеется, включены в список.
– Никакой вы не либерал, – сказал ему Аурелиано, даже не изменившись в лице. – Вы просто мясник».
Выпрыгнув из вагона на «Парке культуры», Юра привычно мысленно поздоровался с мраморной девушкой в юбочке и с теннисной ракеткой на барельефе-медальоне и устремился к эскалатору. Он длиннющий, аж две минуты до поверхности планеты.
«Во вторник ночью была проведена безрассудно смелая операция: двадцать один человек, все моложе тридцати лет, под командой Аурелиано Буэндиа, вооружённые столовыми ножами и наточенными железками, захватили врасплох гарнизон, завладели винтовками и расстреляли на площади капитана и тех четырёх солдат, что убили женщину».
Дальше – выход через дубовые двери для великанов и мощный поток воздуха с улицы. Вместе они убивали надежду и на парк, и на культуру. «Интересно, сколько народу полегло между этими жерновами за века», – думал Юра. Он не был великаном, он был худым юношей с ингалятором от астмы в кармане джинсов. Поэтому научился ловить момент, когда амплитуда взмахов тяжеленных дверей позволяла без усилий выскользнуть наружу.
Проскочил стометровку по вонючему переходу под Зубовским бульваром, и впереди оставалась финишная прямая. Но тут Юра решил схитрить и дождаться троллейбуса, всё равно уже прилично опоздал. А так можно почитать, ожидая «букашку», и потом аж до следующей остановки, которая находилась прямо напротив входа в редакцию – у последнего подъезда здания АПН. Юре очень нравился этот дом: современный, мощный, вытянувшийся наполовину Зубовского. Был пасмурный день уходящего лета, и Юра с книжкой спрятался от накрапывавшего дождика под козырёк остановки, готовый в любой миг продолжить свой кросс.
«Дон Аполинар Москоте с большим трудом разобрался, что мятежник в высоких сапогах, с винтовкой за плечами и его зять, с которым он играл в домино до девяти часов вечера, одно и то же лицо.
– Аурелито, это безрассудство, – воскликнул он.
– Это не безрассудство, – сказал Аурелиано, – это война. И не называйте меня больше Аурелито, отныне я полковник Аурелиано Буэндиа».
Мурашки удовольствия пробежали по коже Юры. Он перевёл дух и оторвался от книжки. «Где этот чёртов троллейбус?» Только сейчас юноша понял, что мимо не едут не только троллейбусы. «Куда все делись?» На Садовом кольце было пусто, стояла лишь пара милицейских машин. И пешеходы, явно недоумевающие по поводу этой метаморфозы, начинали выбираться на проезжую часть. Юра видел, что не он один поражён происходящим, люди были будто оглушены внезапным изменением привычного хода вещей. Юрино сознание уже почти вернулось из Макондо, и он пригляделся к затихшему Садовому – асфальт был перепахан, какая-то чудовищная сила оставила на нём глубокие борозды.
«Кажется, я проспал не только работу», – подумал он, спешно засунул Маркеса в рюкзак и двинул в сторону редакции. Не прошёл он и сотни шагов, как увидел то, чего совсем не ожидал этим августовским утром, – у ближнего угла здания АПН стояли танки. Четыре жутковатых пятнистых жука забрались на тротуар один за другим и уставились стволами в сторону издательства «Прогресс», высившегося через дорогу. Юра до сих пор видел танки только по телевизору и в Музее Красной армии, от такого зрелища у него перехватило дыхание. «Вот откуда борозды на асфальте». Москвичи в нерешительности топтались у машин, и некоторые даже начинали заговаривать с сидящими на броне военными. Юра прибавил шаг: «Надо рассказать в редакции, а может, там уже все знают…» В конце здания, прямо у входа в «Выбор», стояла ещё одна тяжёлая машина. Из башни высунулся Юриного возраста белобрысый танкист в шлемофоне, сдвинутом на затылок, и курил сигарету без фильтра. Юра хотел было спросить что-то, но никак не сумел сформулировать и, вдохнув пугающий запах чего-то горюче-смазочного, прошмыгнул в подъезд.
***
Редакция напоминала захваченный врасплох военный лагерь. Кто никуда не бежал, тот куда-то звонил или, размахивая руками, возбуждённо вещал товарищам. Юра сразу юркнул в секретариат – штаб редакции, где, собственно, и делалась газета – из того, что выдавали на-гора пишущие и снимающие. Здесь у курьера было рабочее место, в углу стояло глубокое кресло с высокой спинкой, расшатанное и скрипучее, в котором можно было сладко вздремнуть, вернув долг ночи. Но не сегодня.
– Владимир Михалыч, что происходит? Война? С кем?
Заместитель ответственного секретаря, к которому Юра обратился, только что закончил разговор по телефону, положил трубку и без суеты перевёл взгляд на растерянного мальчишку.
– Вот что, Юрий, однажды вы проспите свою эпоху. – Опытный газетчик, бывший правдист, включил «вы», что мигом отрезвляло. – В стране государственный переворот, а вы пускаете слюни во сне.
Юре нравился высокий и статный дед, который с достоинством носил костюмы и галстуки, а по особым случаям даже надевал тёмно-синий клубный пиджак с каким-то замысловатым гербом. Владимир Михайлович когда-то был военным переводчиком, в совершенстве знал английский и служил на флагмане эскадры СССР в Средиземном море. Юный курьер с открытым ртом внимал рассказам о переговорах советского адмирала с египетским президентом или про греческие острова и давал себе клятву начать учить английский. Школьный французский давно казался Юре большой ошибкой, ведь всё, что ему нравилось тогда, говорило на английском.
Замответсека, как сокращённо называлась должность бывшего морского офицера, явно мог рассчитывать на карьеру куда более блестящую, если бы не его любовь к алкоголю. Из «Правды» его выперли, похоже, именно за это. Каждый день в «Выборе» находился повод, чтобы что-то отметить, например, выпуск очередного номера, что и случалось нередко, так как газета была ежедневной. «Номерок-то неплохой!» – говорил секретариатчик, доставая из кармана металлическую фляжку в кожаном переплёте, и степенно прикладывался. Сегодняшний повод был очевиден – целый государственный переворот.
– Я только что разговаривал с типографией. Её заблокировали военные, печататься сегодня не сможем. Поэтому я пойду в пресс-центр МИДа, узнаю, что там да как.
Пресс-центр Министерства иностранных дел располагался в этом же здании, именно с той стороны, где выбрали позицию четыре танка. Там же находился сказочный бар для дипломатов и тех, кто был вхож. Владимир Михайлович был вхож, ещё бы – с такими пиджаками и английским, поэтому, начиная с полудня, имел доступ к холодной водке, коньяку Napoleon с лимоном или даже виски со льдом. Иногда он брал Юру с собой, чтобы, прикуривая Rothmans от массивной позолоченной зажигалки, предаваться экзотическим воспоминаниям.
– Владимир Михайлович, а кто власть-то захватил?
– Старики-силовики, министры обороны, МВД и руководитель КГБ. Хотят сохранить Союз. Горбачёва отстранили. Он в Форосе, на даче.
– Это консерваторы? – спросил Юра, вспомнив Маркеса.
Владимир Михайлович удивлённо повёл бровью и, поправляя английский галстук перед уходом, произнёс:
– Пожалуй.
***
Редакционный вихрь захватил Юру. Журналисты не из тех, кто сохраняет безразличие и спокойствие в такие дни. Важность исторического момента поднимала градус. Пёстрая, недавно собранная в новую газету из советских редакций журналистская братия кипятилась. Юра хватал каждое слово: это был первый госпереворот в его жизни. Чаще всего повторялись неблагозвучные слова «путч» и «хунта», а также Ельцин и Белый дом. Именно у здания Верховного совета РСФСР был эпицентр событий. Кто-то из корреспондентов и фотографов уже успел вернуться с улиц города и громко описывал ситуацию. Военная техника была по всему центру, захвачены административные здания, телевидение, типографии. Толпы народа стекались на Калининский проспект – никто никак не мог привыкнуть к новому названию – Новый Арбат, на Тверскую, Садовое, Манежную площадь, Новинский бульвар и к Белому дому. Люди строили баррикады.
Появилась новость, что несколько редакций собираются объединиться и в какой-то тайной типографии выпустить общий выпуск. Предполагалось, что каждая газета даст по одной заметке. В «Выборе», который заявлял о себе как о рупоре демократических реформ, разумеется, решили участвовать, и главный редактор закрылся у себя в кабинете писать текст. Остальным оставалось только шумно переживать на рабочих местах или направиться в бар, который располагался этажом ниже. Он открывался в два часа и не мог похвастаться холодными напитками, как у соседей-дипломатов. Он вообще ничем не мог похвастаться, кроме горькой настойки «Гуцульская», приторного ликёра «Амаретто» и кофе с бутербродами. Дамы брали ликёр, мужики – пойло из Карпат. Некоторые добавляли итальянский миндаль в гуцульскую горечь, так пилось легче – и мужикам, и дамам.
Юра совершенно не представлял, что делать и куда себя девать. Единственное, что он знал без всяких сомнений, – он против ГКЧП. Образы злобных стариков, которые хотят забрать будущее, были для него осязаемы. Все вокруг думали так же. Во всяком случае, так казалось. Строить баррикады Юра был не готов, утренняя встреча с бронетехникой отрезвляла. Но общее возбуждение захватывало, желание что-то предпринять разрывало на части. И поход в бар казался логичным и адекватным ситуации выходом.
Юра взял настойку с ликёром и стал присматриваться, куда приземлиться. За одним столиком собралась четвёрка молодых корреспондентов, парни уже побывали в городе, и от увиденного их глаза лезли из орбит. Перекрикивая друг друга, они делали ставки на судьбу демократии. Конечно, курьеру хотелось подсесть к ним, и он даже уже почти чувствовал себя вправе это сделать. На прошлой неделе в «Выборе» вышла его первая заметка, он написал про гадкую барахолку на Театральной площади. Его поздравляли, и кто-то даже похвалил. Он и пришёл в редакцию, чтобы писать, а не скакать по лестницам в метро.
За соседним столиком тихо улыбался редакционный дурачок – фотограф Филиппов. Юра повернул к нему.
– Сегодня все как с ума посходили, – обрадовался Юре фотограф. – Чего бузить-то?
Чокнулись, выпили. Подошёл и сел рядом раздосадованный Владимир Михайлович, его попросили из мидовского бара:
– Эти мерзавцы из ГКЧП решили там провести свою пресс-конференцию.
– Где, в баре? – робко поинтересовался Филиппов.
– Нет, бестолочь, в пресс-центре МИДа, – рассердился замответсека. Похоже, закрытие любимого бара волновало его больше, чем путч.
– Так вот почему там стоят танки! – догадался Юра.
– Соображаешь, – похвалил Владимир Михайлович и призывно поднял рюмку. Чокнулись, закусили разрезанным на три части бутербродом с сыром.
– Как думаете, чем всё кончится? – спросил ободрённый Юра.
– Думаю, ничего у них не получится, – ответил бывший офицер, спокойно закуривая и подвигая пачку сигарет к Юре. – Военные не будут стрелять в толпу. Но заварушка вполне возможна, кто-то точно не доживёт до завтрашнего утра.
У впечатлительного Юры побежали мурашки.
– А хотите, я вам предскажу, что будет? – вдруг вмешался Филиппов. И полез в свой кофр, в котором кроме камеры, объективов и катушек плёнки всегда лежали стакан и куча всякой ерунды, её хозяин набирал на всевозможных презентациях, которые случались тогда повсеместно. Покопавшись, фотограф извлёк биолокационные рамки.
— Вот, мне Константиныч подарил! – сияя, сообщил Филиппов. Николай Константинович был редакционным экстрасенсом. Каждая уважающая себя редакция в Москве тогда должна была обзавестись специалистом по непознанному – тарелкам, полтергейсту и прочим кругам на полях. В «Выборе» даже был собственный астролог – кучерявый ловкач, который, когда все гороскопы были составлены, занимался соблазнением девушек-наборщиц, что вызывало зависть и даже ревность Юры. «Выбор» хорошо был подготовлен для жизни в новой стране, где важное стало смешным, а нелепое – главным.
Филиппов выставил перед собой кулаки, в которых на уровне груди держал ручки рамок, и, внезапно перестав улыбаться, торжественно вопросил:
– Скажите, рамки, гэкачеписты победят?
Соседний столик затих и тоже наблюдал за манипуляциями провидца. Рамки немного заколебались в заскорузлых от работы с реактивами руках фотографа и затем медленно, но уверенно разошлись в стороны. Филиппов тихо засмеялся и объявил:
– Шиш им с маслом! Диктатура не пройдёт!
Это звучало как тост, и два стола дружно выпили. Дурацкое представление фотографа развеселило и на какое-то время сняло напряжение. Но спустя пару минут молодые корреспонденты вновь распетушились. Похоже, они собирались выдвинуться к Белому дому. Из-за их стола слышалось: «армия с народом», «надо не дать арестовать Ельцина» и «допьём и пойдём».
Юра ёрзал на стуле, то и дело оборачивался к соседям. Выпитое разгоняло сомнения: он должен быть там, где творится история. Мудрый Владимир Михайлович заметил это:
– Даже не думай, без тебя справятся. Тем более ты и так в самом центре событий. Скоро сюда вся банда пожалует на пресс-конференцию. Хотя нас туда не пустят. Сходи ещё за гуцулами лучше.
Оба стола продолжили бороться с тёмными силами. Но вскоре подошёл бармен с категорическим объявлением:
– Закрываемся. Все должны покинуть здание в течение часа. Военные пройдут по всем помещениям.
– Ну что за негодяи! Не дают людям спокойно работать, – возмутился Владимир Михайлович. Сегодня из уст обычно невозмутимого бывшего военного переводчика прозвучало рекордное количество бранных слов. – И вообще, что за манеры устраивать путчи по понедельникам! Нет бы в пятницу, тогда народ вместо того, чтобы на баррикады лезть, мирно бы разъехался по огородам урожай собирать…
…Люди с советскими лицами не хотят быть советскими. Пчёлы взбунтовались против мёда. Наелись. Им теперь нужен Макдоналдс. The revolution is not an apple that falls when it is ripe. You have to make it fall, – задумчиво завершил замответсека своим безупречным произношением.
Юра не хотел быть советским, и он не понимал тоски замответсека, как не понял и цитаты Че Гевары.
– А я люблю Макдолис, – вдруг встрял Филиппов. – Особенно ванильный коктейль с солёной картошкой.
Выпили ещё, за соседним столом решительно задвигались стулья, корреспонденты рвались в бой.
– Я с вами, – вдруг неожиданно для самого себя заявил Юра, вскочив и немного покачнувшись. «Молодые львы» не возражали.
Владимир Михайлович неодобрительно посмотрел на курьера, но, приняв неизбежность, грустно произнёс:
– Не опаздывай завтра, сынок.
Продолжение в следующем номере
