Лимоновский элизиум теней

Как тут не вспомнить великого Достоевского, который сказал представленному ему четырнадцатилетнему вундеркинду, сочинителю стихов Дмитрию Мережковскому: «Чтобы хорошо писать, молодой человек, надо много страдать». Эти слова можно было бы отнести и к другим знаменитым в своё время «шестидесятникам», которых тоже не жалует Эдуард Лимонов. Главку о них он заканчивает так: «Они сочиняли пресные стихотворные фельетоны большей или меньшей убедительности, в то время как существуют простые и верные слова и интонации, лежащие рядом. Найти такие интонации и слова у них не было сил. Их младший современник, Иосиф Бродский, такие слова нашёл. Он разительно отличается от них».

Без ритуального почтения пишет Лимонов и о некоторых других собратьях по перу. Например, о встречах на Будапештской писательской конференции 1987 года. «…Выступил советский Витя Ерофеев, тогда ещё сообразительный, хитрый и ловкий молодой человек, заготовивший «весьма актуальный» по времени доклад на острую тему… У него всегда был дар эксплуатировать рискованные темы, делать вид, что рискует, но ничем не рискуя. Такой же дар за поколение до Вити Ерофеева был у Евгения Евтушенко, тот щекотал модные темы: из гроба у него телефонировал Сталин. Потом была Братская ГЭС и мама и водородная бомба, и Евтушенко никогда ни за что не страдал. Так и Витя Ерофеев». Жёстко отозвался мемуарист о нобелевском лауреате польском поэте Чеславе Милоше – за его примитивный антисоветизм – и о режиссёре Юрии Любимове (в бытность его эмигрантом) – за мещанское брюзжание по поводу того, что в Советском Союзе якобы нет сметаны.

Разумеется, большая часть книги посвящена не писателям, а политическим фигурам и личным знакомым мемуариста. Ну, страницы, посвящённые многочисленным его жёнам и любовницам, вряд ли привлекут внимание широкого круга читателей. Но вот, скажем, зарисовки о нацболах – активистах национал-большевистской партии, созданной Эдуардом Лимоновым (впоследствии она приняла название «Другая Россия»), – наверняка будут интересны многим – где ещё прочтёшь об этих людях. Один из них – Александр Долматов, инженер-конструктор оборонного предприятия, житель города Королёва. Не раз его задерживала полиция за участие в несанкционированных митингах, около года он просидел в Бутырской тюрьме. В 2012-м, после событий на Болотной площади, участником которых он был, опасаясь очередного ареста, бежал через Украину в Голландию. Лимонов приводит свидетельства правозащитников, что российским инженером-оборонщиком заинтересовалась американская разведка. Очевидно, Долматов отказался сотрудничать с ней и был убит в амстердамской тюрьме…

Интересны страницы, посвящённые такой одиозной фигуре, как Валерия Новодворская. Лимонов категорически не согласен с распространённой точкой зрения, что эта патологическая русофобка была психически ненормальной. Он видит в ней юродивую. «Некрасивая, ну жаба просто, – пишет он, – отёчная женщина эта обладала бешеным желанием внимания. Она только его и хотела, чтобы иметь это внимание, изобрела себе позу. Враждебности. Враждебности к власти, к личностям в политической и культурной иерархии страны, и наконец, и это вершина нигилизма, её поза включала в себя презрение к народу. Сколько раз эта каракатица оскорбляла русский народ, не поддаётся подсчёту. У меня нет сведений, что народ обижался на неё, грозил ей. Скорее всего, он даже и не знал о её враждебном отношении. А если бы и знал, то, наверное, отнёс бы Новодворскую к категории юродивых. Юродивым многое прощали даже цари…» Но, продолжает он, «Новодворскую определили по разряду «политиков», что изрядно испортило общий портрет политика-оппозиционера. Черты, свойственные Новодворской, стали переносить на всю оппозицию… Я рано понял, что пребывание с нею в одном радиоэфире или на одном телеэкране наносит непоправимый ущерб, и стал отказываться участвовать, если была приглашена она…»

Но не только жёсткие, часто жёлчные зарисовки о встреченных на жизненном пути людях включил Эдуард Лимонов в третий том своих пристрастных воспоминаний. Большой удачей представляется написанная совершенно в иной тональности заключительная главка – «Умерла моя Укра¿на». Автор вспоминает, как в одиннадцатилетнем возрасте ездил на каникулы из Харькова, где тогда жила его семья, в «западенское» село у самой границы с Польшей. Вспоминает прекрасных добрых людей, живших в колхозе, добрые сельские нравы, неторопливый сельский ритм, общий труд, немощёные дороги, по которым ещё не сновали автомобили…

«Я поехал отдыхать, – пишет он в заключение книги, – но не отдохнул, зато расширил свой мир, и теперь в него входила Укра¿на. Харьков же был для меня Россией, товарищи-господа, вот так… Почему я помещаю этот текст в Книге мёртвых? Потому что та, цветная, медовая, молочная рiдна Укра¿на в платочках и брылях, умерла. И где же ей место, как не в Книге мёртвых?»