Беседу вёл Александр Шален
Писатель Исмаиль Кадарэ – фигура таинственная, экзотическая и притягательная. Не только потому, что его литература – яркий пример магического реализма. Мировой классик, лауреат Букеровской премии родился в Албании – загадочной стране, которая для многих по сей день терра инкогнита, хотя муза истории Клио и сталкивала чудесным образом Албанию с Советским Союзом. Так, волею судеб Исмаиль Кадарэ в конце 1950‑х оказался в Москве, в Литературном институте имени Горького, и это только малая часть его фантасмагорической биографии, итогом которой стали мировое признание, переводы на основные языки планеты, в том числе русский. И тут мы приблизились к очередной таинственной истории. О том, как в конце 1980‑х возник этот самый русский перевод. И конечно, фигура переводчика не может не соответствовать методу магического реализма – здесь и обыденность сверхъестественного, и временные искажения, и юмор, и абсурд, и контрасты с парадоксами. Переводчик Василий Тюхин рассказал «ЛГ» об Исмаиле Кадарэ, соприкосновении с его творчеством, деталях и тайнах, известных только ему.
– Василий Васильевич, в январе этого года исполнилось 90 лет со дня рождения Исмаиля Кадарэ, а в июле – 2 года, как он ушёл из жизни. Но прежде чем говорить о писателе, не могу не спросить, чем вы руководствовались, начав изучение албанского языка? Можно понять, зачем нужны английский, французский, немецкий, но зачем албанский или, скажем, эстонский? Вам что, хотелось читать Кадарэ в подлиннике?
– Поступая в университет, я не только не знал ничего о Кадарэ, у меня и об Албании было довольно смутное представление. Я сдавал экзамены в Ленинградский госуниверситет имени Жданова на английское отделение иняза, недобрал баллов, и мне предложили албанское отделение. Все понимали, что албанский язык в жизни никому не пригодится, разве что для чисто академических целей, поэтому студентам албанского отделения давали второй язык, тот же английский или немецкий, и такой же диплом, что у выпускников английского или немецкого отделения. Только значился в нём ещё и албанский. Я поступил и не пожалел.
К концу учёбы, когда уже повеяло перестройкой, появились надежды на восстановление отношений с Албанией, оказалось, что преподаватели албанского кому-то всё-таки нужны, и я поехал в Москву преподавать и даже написал первое в СССР учебное пособие по албанскому языку, потому что пособий никаких не существовало, а преподавать было нужно.
– А где преподавали албанский?
– В очень интересном вузе, который сейчас называется Военный университет Министерства обороны. Тогда он был институтом, а ещё раньше назывался ВИИЯКА – Военный институт иностранных языков Красной армии. На мне были лейтенантские погоны, по штату я официально считался переводчиком министра обороны, а фактически преподавал курсантам албанский язык и писал учебное пособие, которым сам же и пользовался, преподавая. Пособие это издали только в 1989 году под грифом «для служебного пользования». В этом же году в журнале «Иностранная литература» опубликован мой перевод «Генерала мёртвой армии».
Министра обороны, чьим личным переводчиком я считался, ни разу мне увидеть не довелось, поскольку ни одна албанская военная делегация в СССР во время моей службы не приезжала.
– Чем вас привлёк Кадарэ? Как вы о нём узнали?
– Кадарэ в принципе входил в программу изучения албанской литературы, но узнал я о нём немного раньше. У всех, кто изучает иностранные языки, есть такой вид заданий – «домашнее чтение». Надо читать определённый объём текста, причём уровень литературы особого значения не имеет. Я читал книги разных албанских авторов, и юмористические, и исторические, но однажды мне попала в руки книжка, привезённая кем-то из Югославии, из Приштины, в Автономном крае Косово издавали книги на албанском языке. Поскольку Албания была абсолютно закрыта, единственной возможностью для студентов и преподавателей пообщаться с живыми носителями албанского языка были летние академические обмены с Югославией. Оттуда привозили словари, учебники и книги на албанском.
И вот я открыл книгу и прочитал первые строки, написанные чеканной ритмизованной прозой: «На чужую землю падал дождь вперемешку со снегом», и понял, что это не просто книга для «домашнего чтения», а настоящая литература европейского уровня. Понять, что это литература мирового уровня, у меня не хватило смелости, поскольку я был не литературоведом, а восемнадцатилетним студентом. Но что это настоящая литература и роман необходимо перевести на русский, было совершенно понятно даже мне.
Позже мне объяснили, что никто романы Кадарэ на русский переводить не станет, потому что он считается своего рода «предателем». Ну как же, учился у нас в Литинституте, а потом, после разрыва отношений между странами, понаписал всякого про СССР. И не только довольно сомнительный, но в целом допустимый роман «Сумрак степных богов», но и откровенно антисоветский «Зима великого одиночества», переименованный потом в «Великую зиму». Поэтому и роман «Генерал мёртвой армии», не имеющий никакого отношения к албанско-советскому разрыву, никто издавать не станет. И переводить тоже.
Но я считал, перевести роман необходимо, и решил перевести сам. В учебном плане у нас присутствовал курс художественного перевода, и мы даже что-то делали для зачёта, но переводчиком я, конечно, не был. Пришлось им стать.
– В 1989‑м в журнале «Иностранная литература» в вашем переводе опубликовали роман «Генерал мёртвой армии», который ещё в 1960‑х принёс Кадарэ европейскую славу. До этого, в начале 1960‑х, в СССР был издан только поэтический сборник в переводе Давида Самойлова. Считается, что инициатором публикации «Генерала…» стал Чингиз Айтматов, тогдашний главред «Иностранки». Так ли это?
– Если уточнять определения, то инициатором был всё-таки я, а Чингиз Айтматов роман опубликовал, обладая полномочиями главного редактора. Я перевёл роман на свой страх и риск, никакой договор ни с кем не заключал, тем более я был неизвестно кем. И послал в журнал уже готовый перевод. Там довольно долго сомневались, пару лет, наверное. Консультанты, имевшие связи в ЦК КПСС, авторитетно утверждали, что Кадарэ у нас не будут издавать ещё лет сто и мой перевод никому не нужен. Но Чингиз Айтматов имел кругозор, позволявший понять, что это произведение мирового уровня, и авторитет, позволивший ему проигнорировать мнение из ЦК КПСС. А к концу 1980‑х уже началась эпоха публикаций ранее запрещённой литературы. Табу было снято, и профессиональные переводчики, переглянувшись – а что, так можно было? – кинулись переводить самый антисоветский, хотя, возможно, и не самый лучший, роман Кадарэ «Великая зима», который вышел почему-то под названием «Суровая зима». Зима после разрыва отношений с СССР, когда Хрущёв отменил запланированные поставки продовольствия, была в Албании действительно суровой, но зачем же названия менять?
– В 1992 году в книжном магазине я взял в руки эту книгу и полистал, привлекли имена Никиты Хрущёва и албанского «генсека» Энвера Ходжи, конфликт между ними. И роман я купил и не пожалел. Но широкая публика этот роман, можно сказать, не заметила. Почему?
– В первую очередь, я считаю, виновата обложка – такой был неказистый серый переплёт, что поневоле усомнишься, а стоит ли покупать? К тому же в начале 90‑х на читателя накатило такое цунами публикаций, что заметить роман балканского автора, ещё не ставшего мировым классиком, не получившего полтора десятка литературных премий, было довольно затруднительно. Кто-то должен убедить, что автор того стоит. Лучше всего для этой цели годятся литературные премии, в крайнем случае подойдут отзывы живых классиков. Чтобы обнаружить в тексте глубины, надо заранее знать, что они там есть.
Кстати, интересное совпадение – когда я переводил «Генерала…», мне было примерно столько же лет, сколько было Кадарэ, когда он этот роман писал, то есть примерно лет двадцать пять.
– Как произошло ваше личное знакомство с Кадарэ?
– Когда «Генерала…» опубликовали в «Иностранке», я решил отправить экземпляр журнала автору, сопроводив подобающим случаю письмом. 1990 год, никаких отношений с Албанией по-прежнему нет, даже дипломатических. Неизвестно, что там вообще происходит. Тоже вроде бы какая-то перестройка, начавшаяся после смерти Энвера Ходжи в 1985 году. Интернета ещё не существовало, поэтому найти адрес не представлялось возможным. И я отправил бандероль «на деревню дедушке», то есть буквально так: Тирана, Союз писателей, Исмаилю Кадарэ.
Как ни странно, международная почта работала, несмотря на отсутствие дипотношений. Более того, журнал дошёл до адресата, и через какое-то время я получил ответное письмо от Кадарэ, в котором он поблагодарил меня за труды, похвалил, но посетовал, что перевод сделан по одному из ранних вариантов романа, что переводить надо последний, самый актуальный. И прислал мне этот самый последний вариант. Кадарэ ещё не раз редактировал роман, внося в текст изменения, и только тот перевод, что издан «Поляндрией», сделан по самому окончательному, каноническому варианту «Генерала мёртвой армии».
– Какие изменения были внесены?
– В основном стилистическая правка. Язык стал «более албанским», но в переводе это заметить трудно. Изменения, как если бы в русском тексте «отель» заменили на «гостиница». Одна из заметных потерь – исчезнувшая из романа сцена битвы мёртвых армий, когда два пьяных западных генерала устраивают на импровизированной карте что-то вроде командно-штабных учений с участием своих погибших солдат. Если интересно, почитайте в журнале «Иностранная литература», там эта сцена есть. Наверное, Кадарэ, ставшему уже европейским писателем, политкорректность не позволила оставить сцену. А может, это действительно перебор. Автору виднее.
– И всё-таки о личном знакомстве…
– Через несколько месяцев после того, как я получил от Кадарэ письмо, он сбежал из Албании во Францию. Связь прервалась. Снова я написал Кадарэ, когда в 2004‑м он стал первым лауреатом Международной Букеровской премии. Лично мы познакомились в 2010‑м в Москве, куда он приезжал на юбилей Литинститута. Заодно бригада албанского телевидения снимала о нём документальный фильм. Потом он пригласил меня в гости в Албанию. Я побывал не только в кафе «Ювенилия», где у него было что-то вроде офиса для общения с почитателями таланта, но даже у него на вилле на побережье Адриатики – в десятых годах он зимой жил в Париже, а летом в Албании.
Связи мы не теряли. Кадарэ не пользовался электронной почтой, по-моему, он вообще никакими гаджетами не пользовался, вся переписка шла через его жену Елену или его эксклюзивного албанского издателя Буяра Худри.
Когда «Дворец сновидений» выдвигался на премию «Ясная Поляна», Исмаиль Кадарэ вместе с Буяром Худри следил за процессом практически в режиме онлайн, я их непрерывно информировал о происходящем. Премию он тогда, к сожалению, не получил, а «Генерала…» премировали уже после того, как писатель ушёл из жизни.
– Хорошо ли он к моменту вашего знакомства помнил русский? На каком языке вы общались?
– Кадарэ очень хорошо владел русским языком, он всё-таки учился в Литинституте. Он много читал русской литературы, переводил Маяковского, Есенина. Но практики у него много лет не было, поэтому мы разговаривали по-албански.
– Ещё в советские школьные годы как-то наша учительница географии рассказывала, что в послевоенном СССР училось немало албанцев. По её словам, это были высокие широкоплечие красавцы. Очкарик Кадарэ не производит впечатление ловеласа, но чувствуется, он владеет темой. В дилогии «Дочь Агамемнона» и «Преемник», которая в вашем переводе издана в 2026 году, немало эротических сцен. Насколько в творчестве Кадарэ важна сексуальная составляющая?
– «Очкарик Кадарэ» звучит немного обидно, не правда ли? Трудно сказать, насколько он был брутален, надо спрашивать у знакомых с ним женщин. Но давайте, к примеру, оценим ситуацию с его учёбой в Москве. Приехал он из Албании, где на тысячелетний традиционализм горцев наслоилась новая социалистическая мораль, и в целом отношения между полами находились в довольно жёстких рамках. А тут – оттепельная Москва, международные фестивали, иностранные фильмы, весёлые и свободные москвички. А он иностранец, пусть даже из небольшой балканской страны. В любом случае это заграница. Он имеет право ходить в магазины, рестораны и гостиницы, предназначенные для иностранцев.
Кроме того, он – поэт, а поэты в СССР страшно популярны, они собирают стадионы, как сейчас певцы или стендаперы. Когда в СССР вышла книга его стихов, у Кадарэ появились хорошие деньги. В общем, он отнюдь не выглядел очкариком, который не вылезает из библиотеки, и Москва им воспринималась не центром мирового коммунизма, а городом близким, связанным с интимными переживаниями. У него были отношения с москвичкой по имени Лариса, или Лора, как он её называл. Разрыв с ней был вызван разрывом отношений СССР и Албании и внезапным возвращением албанских студентов домой, и это нашло отражение в его творчестве.
В Албании воцарилась самая жёсткая во всём социалистическом лагере идеология, вплоть до того, что полностью запрещалась религия, включая индивидуальные отправления религиозных культов в домашних условиях. И личная, интимная жизнь стала последним оплотом свободы, несмотря на все традиционалистские ограничения. И роман «Дочь Агамемнона» – это как раз протест против покушения власти на этот последний островок свободы, когда Преемник приносит в жертву свою собственную дочь, заставляя её отказаться от личного счастья, чтобы иметь моральное право потребовать того же и от общества в масштабах страны.
– Первая половина писательской биографии Кадарэ пришлась на период правления Энвера Ходжи, который был сталинистом и, как я где-то прочитал, «увлекался расстрелами»…
– Отношения двух самых популярных в мире на тот момент албанцев – Энвера Ходжи и Исмаиля Кадарэ – заслуживают отдельного исследования. Энвер Ходжа сам по себе личность парадоксальная – интеллектуал, франкофил и действительно сталинист, но я не специалист по Энверу Ходже и предпочёл бы остаться в рамках творчества Кадарэ. К тому же определение «увлекался расстрелами» создаёт предвзятый и сильно искажённый образ албанского вождя. Представляется какой-то маньяк, лично расстреливавший в застенках своих политических противников, а это не имеет никакого отношения к реальности.
Можно бегло глянуть, как личность вождя отражена в творчестве Кадарэ и как Энвер Ходжа влиял на его собственную судьбу. В последней книге «Когда властители в раздоре» он проводит параллель между знаменитым разговором Сталина с Пастернаком (который кто только не комментировал – что должен был сказать Пастернак вождю, чего он не сказал, что сказал неправильно и так далее) и своим собственным разговором с Ходжей. Тот неожиданно позвонил в редакцию, где работал Кадарэ. И писатель ничего не смог из себя выдавить, кроме «спасибо», повторённого несколько раз. Вот пообщайтесь сами с вождём, а потом уже комментируйте, что должен был сказать Пастернак!
Считается, что роман «Зима великого одиночества», в котором Ходжа был изображён вполне комплиментарно, стал своего рода охранной грамотой для Кадарэ. Все упрёки по поводу лести в адрес диктатора Кадарэ парировал впоследствии довольно оригинально – он говорил, что создал «золотую маску», идеальный образ, примеряя который на себя Энвер Ходжа был вынужден прилаживаться к нему, пытаться соответствовать и менялся сам при этом. То есть литература воздействовала на жизнь. Ну, по крайней мере, пыталась.
Но надо заметить, что образ вождя не спас роман «Зима великого одиночества» от серьёзной критики, и писателю пришлось сильно редактировать его, в результате новый вариант романа стал называться «Великая зима».
Окончание интервью в следующем номере «ЛГ»
