16 июня исполняется 95 лет Юрию Ряшенцеву. Поэт, прозаик, переводчик, мастер мюзикла родился в Ленинграде, его несколько детских лет во время Великой Отечественной войны прошли в эвакуации в родном мамином Оренбурге, тогда называвшемся Чкалов. А вся остальная жизнь – это московские Хамовники. И лишь последние несколько лет – Переделкино. Конечно, не случайно и собрание сочинений Юрия Евгеньевича в 5 томах, и поэтические сборники «Царь горы», «Емелино озеро», «Часовая стрелка» выходили в Оренбургском книжном издательстве им. Г.П. Донковцева. Эвакуационное детство не отпускает поэта, вновь и вновь возвращает его к далёким образам. Но автор категорически не хочет считать свою новую книгу, только что полученную из типографии, книгой воспоминаний. Она названа по поэме «Адамыч и господь», кроме которой включает 400 стихотворений, написанных с 2022 по 2025 год. Юрий Ряшенцев предваряет сборник строчками, на его взгляд, выражающими весь комплекс чувств, которые он испытывал все последние годы:
За полсекунды от небытия,
когда запахло адом или раем,
ни ты, ни, как мне кажется, ни я
ничто в прошедшей жизни не исправим.
Но ни одну прижизненную страсть
не ощущали мы с такою силой,
как дикое желание припасть
к ошибке, милой или же немилой,
в отчаянье последнем, оттого
что не в стихах, а вот она, кончина,
и не избавить ту или того
от бедствия, какому ты – причина.
И как же мелко всё, что совершил.
Всё найденное выспренно и косно…
А времени-то было, старожил!..
Поздно.
Книга Юрия Ряшенцева «Адамыч и господь» впервые увидит своего читателя завтра, на книжном фестивале «Красная площадь», а 9 июня в 18.00, ровно за неделю до своего 95‑летия, автор представит новинку на творческом вечере в ТД «Библио-Глобус». А пока же «ЛГ» знакомит с фрагментами из 328‑страничного фолианта.
Входите: открыто
У каждого человека есть своя страна воспоминаний. Она всё время с ним и ежедневно пополняется. Хотя со временем она частично бледнеет, а местами и вовсе исчезает, но лишь отчасти, а в целом наше прошлое всегда с нами, его эпизоды, пейзажи, персонажи… Как это у Булата:
И когда заклубится закат, по углам залетая,
Пусть опять и опять предо мной проплывут наяву:
Белый буйвол, и синий орёл, и форель золотая,
А иначе зачем на земле этой вечной живу?
Закат уже заклубился над нашим поколением, минувшее то и дело возникает перед нами, и ты, дорогой читатель, открыв эту книгу, тут же и попадёшь в эту «очарованную даль», в животрепещущую стихию впечатлений, переживаний и осмыслений пережитого, целой эпохи – и многое в этой картине окажется созвучным твоей душе. Стоит только взглянуть на перечень разделов оглавления:
«На пространстве бесправия и бездорожья»
«Мы столько горьких слов несли в себе»
«Как-то ладит с тьмою свет»
«В три часа затихают птицы в моём саду»
«Нам шрамы оставит эпоха»
«Жизнь! Право, ты стоишь похвал».
Этот перечень можно спеть. Переходя от главы к главе, от Москвы к Оренбургу, от расшибалочки детства к вальяжному преферансу, то спотыкаясь о непринуждённый мат, то натыкаясь на высокопарный слог. И всё время сопровождает наш чуткий слух эта задушевная нота любви к бесконечно дорогим теням, и ясно слышится вопрос: «А может, свидимся?»
И весь этот огромный стихотворный архипелаг сотворён поэтом в промежутке между двумя рекордами его долголетия: 90 и 95. Так интенсивно ему работалось. И раньше вспоминал он свою жизнь, и юность, и зрелость, и обретения, и утраты – а всё равно есть ему что вспомнить и рассказать или рассмотреть с неожиданной точки. И у Ряшенцева это получается одновременно и объёмно, и возвышенно. Как сказал бы Маяковский, «у него в душе ни одного седого волоса, и старческой вялости нет в ней». Есть мудрость и, конечно, ирония – фирменный знак нашего с ним поколения.
Юлий Ким
Анкеты
Я дату пишу в открытой графе,
в другой анкете – о весе и росте,
в другой… Я писать устал.
Я помню мужчин – они в галифе,
при шпорах бренчащих ходили к нам в гости…
О, Господи, как же я стар…
Ещё мы не верим ни в рай и ни в ад,
ещё нам финал у «Чапаева» горек.
И – рвотный рефлекс от погон…
Я помню, у нас был такой агрегат:
он музыку не извлекал без иголок,
названье ему – патефон.
А так-то всё то же. И счастье моё –
твой голос далёкий, моё утешенье,
мне только бы он не затих,
лишь только бы, лох, я не ткнул не туда
в смартфоне, придуманном для униженья
ровесников жалких моих.
А так-то всё то же… Ты славно запомнил
ту жизнь, что сверкнёт вдруг далёкой зарницей
под зорким прищуром анкет.
А кстати, ты всё ли, что надо, заполнил?
А родичи?.. Родичей ни за границей,
ни даже на родине нет.
Автобиография
Предзакатный мой двор
ткацкой фабрики «Красная Роза»,
до каких же ты пор
будешь фактом живого гипноза?
Всё во власти твоей:
и способность менять времена,
возвращая людей
на законное место их, на
скорбный статус терпилы,
обширнейший бренд огольца,
или титул м…
и лоха,
и так без конца.
Сладкий дым кизяка
по-над каменным тыном станицы,
гулкий мат казака
из-за волком загрызенной птицы,
и Челита,
с насмешливым глазом кобыла,
что соседа
всю долгую зиму дурила,
и кряхтя, и ложась
на простынку сугроба,
представляя – вот мразь! –
что как будто жерёба.
Это – мать?
Что ни сутки проводит в обмане,
не желая таскать
ни телегу, ни сани.
А потом… В самом деле,
а что же потом?
Человек, обладающий редким трудом –
переводчик,
не знающий
ни одного языка,
но – молодчик! –
касыды пекущий,
пока
в мире блюзов и фанков
вещает страна,
выведет в люди она…
Двор, станица и Крым,
и прозрачная глубь Иссык-Куля,
снег в июне – Бог с ним,
исступлённое солнце июля.
Жизнь с коварством ночей
и с дневным простодушьем ночёвки,
мой и больше ничей
проходной на краю Усачёвки,
всё равно я к тебе
возвращаюсь,
как речка к истоку
(это, если бы мы подарили
способность потоку
восвояси потечь,
как, кто помнит, хотели когда-то).
Вот и всё,
Что, пожалуй, успел.
Ниже – подпись.
И дата.
* * *
Азия. Лето. Истошный крик скопы.
Домики цвета яичной скорлупы.
Всю неделю на ногах.
Европа рядом, в двух шагах, – только мостик
перейди да попроси шурпы.
Странно и дико, что я – из этих мест…
Ты погляди-ка, какой ковыль окрест!
Мир, свободнейший для глаз, – выбирай, где ты
сейчас: то ли ост, по слухам, дикий, то ли дикий вест.
Даты. И лица. О прошлом ни гугу.
Прошлая станица – на том берегу.
А на этом жизнь без сна, да стихи, да седина,
да потери, о которых больше не могу.
Ветер, лучами прожаренный, – чума!
Это – верное здоровье. Тáк вот? Задарма?
Край таков. Урал таков! Боль и счастье двух веков
ты ль мне, мама, подарила, Азия ль сама?
* * *
И опять кускам глухого грома
клочьями над дачами свисать.
Ангелы с полос ангелодрома
набирают высь: бомбить? спасать?
Лето. Утро. Жизнь опять кому-то,
видимо, ничуть не дорога.
Где-то, видимо, созрела смута.
Видимо, сцепились два врага.
Оба исступлённо, тупо верят:
Бог в натуре есть, Бог – за него.
Ничего молитвам их не светит.
Бог из них не слышит никого.
Бог небось скорбит в сомненье лютом:
Декалог кому я написал?
Лучше б, Сын мой, перед глупым людом
ты не умирал, не воскресал.
Лучше б, лучше б… Да ведь не сегодня
нáчало на свете полыхать…
Высь набрали ангелы Господни.
Их уже с минуту не слыхать.
* * *
Я здесь не был двадцать лет.
Или сорок. Иль два года.
Потому до небосвода
стало ближе. Или нет?
Вот где, время, нрав твой жалок.
Есть заклятые места.
Этих крупных чёрных балок
геометрия – всё та.
И едва открыл окно –
то же облако? Оно!
Даже дверь с отметкой мела
в дальней комнатке шале
всё висит, как и висела,
на заржавленный петле.
Всё здесь так же, как и прежде.
Нет, времён не рвётся связь.
Ты же шёл сюда в надежде…
Вот надежда и сбылась.
Ты успел до снегопада
в эти хмурые места.
А в ту дверь не рвись – не надо.
Эта комната пуста.
