Алексей Лызин
Александр Николаевич Карпенко – фигура в современной русской литературе уникальная и масштабная. Его биография, словно готовый сюжет для романа: офицер-афганец, военный переводчик, кавалер ордена Красной Звезды, прошедший через горнило войны, получивший тяжелейшие ранения и буквально вернувшийся с того света. В 1984 году, демобилизовавшись по состоянию здоровья, он поступает в Литературный институт имени А.М. Горького – место, которое становится для него не просто alma mater, но вратами в иную, большую литературу.
Именно в Литинституте происходит судьбоносная встреча. Его учителем становится Константин Александрович Кедров –
поэт, философ, теоретик искусства, создатель термина «метаметафора».
Кедров, преподававший в институте историю русской литературы, был не просто наставником, но настоящим Мастером для целой плеяды поэтов, искавших новые пути в слове. Для Карпенко, чей ранний опыт был связан с предельной конкретикой войны, встреча с космическим, всеобъемлющим мышлением Кедрова стала мощнейшим творческим импульсом. Метаметафора, которую Кедров определял как «метафору в квадрате», как способ увидеть мир в его целостности, где «внутреннее и внешнее поменялись местами», неожиданно глубоко отозвалась в мироощущении человека, побывавшего на грани жизни и смерти. Ведь война – это тоже опыт выворачивания, опыт существования в пограничье, где привычные координаты теряют силу.
Ученичество у Кедрова переросло в творческое родство. И в 2015 году, спустя годы после окончания института, Александр Карпенко был принят в ряды легендарного литературного объединения ДООС – «Добровольное общество охраны стрекоз». Само название, рождённое из стихотворения Кедрова, иронично переосмысляет советские аббревиатуры, а его девиз – перефразированная мораль басни Крылова «Ты всё пела? Это – дело» – утверждает: пение (то есть поэзия) и есть главное дело поэта. Вступление в ДООС, объединяющее поэтов авангардной направленности, где царят «игровое начало, нестандартность мышления и поиск новых выразительных средств», стало для Карпенко признанием его глубокой укоренённости в контексте новейшей русской поэзии, развивающей традиции метаметафоры и философского космизма.
Сегодня, когда мы вспоминаем Константина Кедрова в первую годовщину его памяти, эта связь «учитель – ученик» обретает особый, пронзительный смысл. Карпенко, прошедший войну и нашедший путь к гармонии через слово, – живое продолжение дела Мастера, доказательство того, что поэзия, уходящая корнями в метафизические глубины, способна врачевать самые тяжёлые раны духа.
Поэзия Карпенко – это поэзия пограничья. Само её дыхание сформировано на стыке жизни и смерти, «той» и «этой» стороны бытия, невыносимой физической боли и высокого духовного прозрения.
Его дебютная книга носила предельно честное название – «Разговоры со смертью». И этот диалог, начавшийся в афганских горах, не прекращается в его творчестве никогда. Однако он лишён какого-либо надрыва, истерики или дешёвой бравады бывалого солдата. Это глубокий, вдумчивый разговор зрелого мастера, который познал истинную цену жизни и теперь ищет для этого знания адекватные словесные формы.
Военная тема в стихах Карпенко никогда не становится плакатной или иллюстративной. Она глубоко многозначна, спрятана в подтекст, растворена в образах и самом ритме стиха. Возьмём стихотворение «Ветеран». С первых строк возникает уникальный звуковой образ мира, расколотого войной:
Ветер мало печётся о ранах.
Лишь стаккато бутылки в стаканах
Да застенчивый чайник осипший –
Словно соло живых о погибших…
Здесь происходит гениальное обыгрывание контраста. «Стаккато» (музыкальный термин, означающий отрывистое, резкое стаккато) – это не просто звон посуды за поминальным столом, это невольное, мускульное эхо автоматных очередей, перенесённое в мирную жизнь. А «осипший», надорванный голос чайника становится метафорой самого голоса утраты – негромкого, бытового, но оттого ещё более пронзительного. Финал стихотворения – это уже чистая метафизика, попытка нащупать тончайшую связь с ушедшими:
Тонкий мир между ними и нами
Станет тоньше, отпетый ветрами,
И взлетят голосящие очи
По наточенным лезвиям ночи…
Карпенко не просто констатирует боль как факт. Он ищет язык для описания того невыразимого, почти запредельного опыта, который война оставляет в структуре души человека. Это опыт вечного расщепления, существования «в рассрочку», когда ты живёшь не только свою, но и ту жизнь, что забрала война.
А размышления в образах? Высота болевого порога позволяет поэту выйти на широкие историософские обобщения. Стихотворение, открывающее многие подборки, – «Какая странная страна!» – звучит как горькая, но исполненная мудрости формула России. Это размышление о национальной судьбе, в которой трагедия («море крови») неразрывно связана с высокой духовной миссией.
И в этой странной стороне,
Предвестник озарений ранних,
На красно-огненном коне
Появится творящий странник…
Здесь легко угадывается апокалиптический всадник, но Карпенко даёт неожиданный эпитет – «творящий». Это не разрушитель, а созидатель. И это невероятно важный для него мотив: преображение страдания в творчество, в акт культуры. Тени прошлого, «страждущие века», опускают мечи перед силой искусства, перед образом поэта-странника («на флейтах звёзд сыграют утро»). Так утверждается онтологическая победа гармонии и слова над хаосом и смертью.
Но парадокс поэзии автора в том, что если в предыдущих стихах лирический герой ещё связан с миром людей, то в стихотворении «Снежный человек» он делает следующий, ещё более пугающий и величественный шаг. Это произведение – аллегория поэта, пророка, или просто человека, пережившего всех своих близких и несущего свою ношу сквозь вечность. Это гимн абсолютному, космическому одиночеству.
Где в воздухе витает влажный пух,
Средь мрачных гор и млечного тумана,
Идёт он – и захватывает дух
От поступи могучей великана.
С первых строк задается масштаб внечеловеческий. Перед нами не просто персонаж, а некий демиургический образ. «Млечный туман» стирает границы реальности. Путь его длится «дольше жизни», и над головой уже «иные звёзды». Время и пространство здесь утрачивают привычные очертания, становятся декорациями для одинокого шествия духа.
И человек идёт. И он устал.
Уже вокруг не камни – обелиски:
Средь бороздящих небо белых скал
Развеян прах его друзей и близких.
Это кульминация трагедии. Весь мир превращается в одно гигантское кладбище («обелиски»), прах близких растворён в самом воздухе, в скалах. И здесь происходит ключевой для Карпенко момент: полное отделение духа от плоти. Герой осознает расколотость мира («на павших и живых расколот»), но при этом сам он уже не ощущает физического холода. Он перешёл в иное измерение, где чувства заменяются знанием, а физическая боль – болью метафизической. «Снежный человек» – это портрет художника, который заплатил за свой дар ценой полного отрыва от человеческого, теплого, мирского.
В творчестве поэта есть и программные произведения. Например, стихотворение, посвящённое великому актёру Валентину Гафту. Оно является, возможно, одним из важных для понимания всей философской системы Карпенко. Здесь шекспировская метафора «весь мир – театр, а люди в нём актеры» подвергается кардинальному переосмыслению. Это «Театр наоборот».
Лампадка плоти догорает –
А там, за росчерком пера,
Лишь редкий смертный понимает:
Вся наша жизнь – увы, игра…
Игра, лицедейство – это удел земной жизни, где мы все «правдолюбцы и позёры». Но истинный Режиссёр, чьё имя «забыл оставить нам Шекспир», находится за кулисами этого мира. Смерть в этой системе координат – не финал, не опускание занавеса, а выход на главную сцену, к подлинным зрителям.
И стаи ангелов с галёрки,
Встав, станут нам рукоплескать…
Катарсис стихотворения наступает тогда, когда герои осознают иллюзорность своих страданий: «Что мы сгорали… понарошку, / А смерти – и в помине нет!». Это возможно (по ощущению и по мере чтения произведения) высшая точка религиозного чувства Карпенко. Смерть побеждена не в физическом смысле, а в духовном – как категория, как конец пути. Смерть – это лишь дверь, за которой открывается подлинность бытия, своя, а не чужая роль, данная Богом. Финал, где «душу ждёт небесный плот», возвращает нас к пограничью, но уже в новом, эсхатологическом качестве.
И конечно же нельзя не сказать про «Солнце в осколках». Это стихотворение – скорее одно из самых пронзительных. Если «Снежный человек» – это путь «от» мира, то «Солнце в осколках» – это мучительный, но неизбежный путь «к» миру, попытка примирения с прошлым через обращение к природе, к памяти, к боли.
Ты откуда пришла, синева?
Распростёрла горячие крылья,
И в щемящем до боли усилье
Закружилась моя голова…
Обращение к «синеве» – это молитва, обращённая к небу, к родине, к чему-то абсолютно чистому и высокому. Но эта чистота неотделима от боли. Синева здесь – это и «усопшая память», и «уставшая грусть». Она должна стать посредником между расщеплённым сознанием поэта и тем местом, «где видел я солнце в осколках».
«Солнце в осколках» – это, безусловно, образ самой войны, где свет разбит на миллионы смертоносных фрагментов. Это зелёная, жухлая трава Афганистана, выжженная не только солнцем, но и огнём. Это невозможность найти останки «братишек».
И тогда я уйду – спозаранку –
И восстану над красной травой
Уплывающей вдаль синевой…
Финал стихотворения – это не бегство, а преображение. Лирический герой не остаётся в том аду, он не воскресает физически. Он «восстаёт» именно как та самая «уплывающая вдаль синева». Смерть и страдание трансформируются в чистое, освобождающее начало, в небесный покой, который наконец-то накрывает искалеченную землю. Это не примирение с войной, а примирение с самим собой через принятие её как неизгладимой, но уже не кровавой, а ставшей частью космоса, части.
…
Когда редактировалась эта статья, вот о чём подумалось. Приглашая Александра Карпенко в ДООС, Константин А. Кедров, вероятно, видел в нём не просто талантливого ученика, но родственную душу – человека, для которого поэзия стала способом выживания в буквальном, экзистенциальном смысле. Ведь метаметафора, этот великий инструмент Кедрова, учит одному: мир един. Нет отдельно «здесь» и «там», нет непроходимой стены между живыми и мёртвыми, между телом, искалеченным войной, и душой, стремящейся к небу. И именно это единство – самая сердцевина поэзии Карпенко.
Но вот что интересно: взяв у мэтра ключ к космическому зрению, Карпенко пошёл своим, абсолютно иным путём. Его поэзия – не умозрительное конструирование вселенной, а крик, застывший в гармонии. Это метаметафора, пропущенная через свои потери и боль, через сложные моменты жизни в периоды восстановления и возвращения. Кедров подарил ему язык, на котором можно говорить с вечностью. Но слова для этого разговора Карпенко набирал не в библиотеках – в госпиталях, у смертного одра товарищей, в том «тонком мире» между «нами и ними», где, как он сам пишет, «взлетают голосящие очи по наточенным лезвиям ночи». В одном из интервью Александр Карпенко заметил: «Побеждать в себе войну и смерть помогают чувства…». Его поэзия и есть инструмент такой победы. В этом и заключается его уникальность. Он – поэт-метафизик с биографией. Его философичность не отвлечённа, его космизм не книжен. Когда он пишет о «солнце в осколках», мы знаем: он действительно видел свет, раздробленный взрывом. Когда он говорит о «театре наоборот», где смерть – лишь выход на поклон к ангелам, мы слышим голос человека, который уже заглянул за кулисы этого мира и вернулся обратно, чтобы рассказать нам об этом. Это зрелый, мужественный и удивительно гармоничный голос, который утверждает: даже после встречи с абсолютным злом и бездной можно сохранить в себе способность слышать музыку звёзд и нести людям свет, несмотря ни на что.
Именно поэтому так органично соединились в его стихах кедровский метафорический полёт и солдатская конкретика, авангардная образность и православная молитвенность. «Снежный человек», бредущий среди обелисков, – это и герой древнего мифа, и современный ветеран, несущий свой посттравматический синдром сквозь звёздные миры. А «колокол Китежа», звучащий из глубин, – это и символ Святой Руси, и голос личной памяти, который врачует душу своим «медленным магнитом».
