Напуганный романтик

У «Двойника» Достоевского также были предшественники в литературе романтизма: «Песочный человек» Гофмана, «Уединённый домик на Васильевском», повесть В. Титова, приписываемая Пушкину, «Шинель» и «Нос» Гоголя. В Анг­лии тема разрабатывалась в «Исповеди оправданного грешника» Хогга (1824), По («Вильям Вильсон»), Диккенсом («Повесть о двух городах»), Фаню («Зелёный чай») и Стивенсоном («Хозяин Баллантрэ», «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» – здесь раздвоенность впервые получила псевдонаучную трактовку). Примечательно, что в психоанализе феномен впервые истолкован лишь сто лет назад, в 1914 году, в работе «Двойник», написанной учеником З. Фрейда Отто Ранком, (опубликован труд только в 1925-м), а сам учитель фактически был вторым («Жуткое», 1919). В XX веке двойники фигурировали как в западной литературе («Лик», «Отчаяние», «Бледное пламя», «Соглядатай» В. Набокова, «Тема предателя и героя» Х.Л. Борхеса), так и в русской («В зеркале» В. Брюсова, «Рассказ № 2» и «Петербург» А. Белого). В советской литературе наиболее ярким произведением на данную тему стала пьеса Е. Шварца «Тень», но это и лейтмотив «Дракона». Так повелось, что страдают от двойничества чаще лица мужского пола, хотя одной из первых в европейской литературе появилась Джеральдина из поэмы Кольриджа «Кристабель» (1797).

Достоевский издал «Двойника» сначала в 1846-м, а потом, многое сократив, переиздал в 1866-м, добиваясь сложнодостижимого эффекта. До конца не должно быть понятно: кажется герою всё это или так оно и есть на самом деле; это порождение шизофренического сознания или вмешательство параллельного мира?.. Герой будто бы экзистенциально раздваивается, при этом возникают две реальности, глядящие друг на друга, как в кривое зеркало. Однако Достоевский принципиально сделал антигероя не иллюзорным, а во плоти, с должностью, вступающим в различные отношения с окружающими людьми – свидетелями его существования. Двойник господина Голядкина работает в том же департаменте и, настойчиво демонстрируя противоположные черты характера, добиваясь всеобщего признания, постепенно вымещает первого из его жизни. Но имеет он те же имя-фамилию! Отсюда – вся фантасмагоричность сюжета и сложность его восприятия. И в этом ключевом посыле фильм активно отступает от повести Достоевского, ломая основной её стержень, взамен предлагая другой.

Учитывая притягательность задумки не просто экранизировать, но перенести в современные условия быта и офиса историю Достоевского, фильм совершенно не склеивается в какую бы то ни было логическую реальность. И, наверное, это его самое главное достоинство, полностью отвечающее идее писателя. Вероятно, для удобства публики двойник Саймона, «позаимствовав» внешность и место работы, имеет своё собственное имя – Джеймс. Он гораздо моложе Голядкина, но также показывает противоположный герою характер и с лёгкостью всего добивается, в том числе и благосклонность женского пола, чем, разумеется, коварно злоупотребляет. Обе роли превосходно исполнил Джесси Айзенберг («Иллюзия обмана», «Социальная сеть», «Добро пожаловать в Зомбилэнд», «Парк культуры и отдыха»), который полярно перевоплощается, даже не прилагая к тому, как кажется, особых усилий. Актёр так говорит о своих героях: «Саймон не беспомощен и не несчастен в традиционном понимании, он эмоционально перегружен и неопытен, а Джеймс – не злодей и не преступник, он очаровательный и способный. Реакция Саймона на мир наигранна, неестественна, поэтому он живёт в таком мрачном мире. Джеймс живёт в этом же мире, но для него это утопия»…

На каком-то этапе происходит деление клетки на две равные противоположно заряженные частицы – на антагониста и протагониста. Тёмная сторона личности, скрытое и негативное, желает выйти наружу и действовать как самостоятельное начало. А чтобы прежде втереться в доверие к своей первичной субстанции, донору-жертве, второе «я» принимает её же внешность – кому ж доверять в этом мире, если не себе самому? И когда к Саймону приходит прозрение, он пытается всех убедить в том, что любимчик общества Джеймс – фальшивка: он не может существовать, потому что не должен! Конечно, никто не верит, и уже Саймон говорит какие-то ассоциативные формулы: «Я, как Пиноккио, милый деревянный мальчик – ненастоящий»; «Меня словно нет в моём теле. Можно сквозь меня стены потрогать».

Видно, не хватило авторам одного «мастодонта» Достоевского, раз они, замесив на его повести тесто своего пирога, добавляют в качестве ингредиентов итальянскую сказку Карло Коллоди (о превращении деревянной куклы в настоящего мальчика), «Человека-невидимку» Герберта Уэллса (о превращении простого смертного в сверхчеловека) и не артикулированные, но присутствующие идейно и атмосферно «Процесс» (с его без вины виноватыми и длинными коридорами в никуда) и «Превращение» (с обречённостью добра становится злом, а красоты – уродством) Франца Кафки. Накручивание лишних аллюзий призывает зрителя во время просмотра то разгадывать ребусы (а ну-ка, откуда взят данный контекст?), то искать выход из лабиринта (а знаком ли вам данный нами культурологический аспект?), а то и попытаться уловить в мрачных событиях «тонкий английский юмор» (а вы вообще-то знакомы с абсурдизмом?). Весёлая игра авторов со зрителем в «узнавайку» перемежается провокационным заигрыванием Джеймса с Саймоном: погляди, как беспринципно я всё это делаю, а тебе, мой дружочек, совсем слабо или поднатужишься?.. Вот таким напыщенным образом достигается вожделенная странность этого фильма.

Мысль его, конечно, давно исхожена, но по-прежнему не теряет привлекательности для новых интерпретаций: дуализм неистребим – всё склонно превращаться в противоположность самому себе, поскольку неудовлетворённость, одиночество и чувство недооценённости универсальны и всегда имеют место быть. Что уж говорить о вечном вопросе личностного выбора! В той тесной безысходности, что создана замечательной операторской работой Эрика Уилсона, идеализм Саймона конфликтует с его же вочеловечившемся (материализованным) бесом противоречия. И можно считать всю картину пространством размышлений Саймона, который оказался на перепутье, – стать другим и успешным или остаться верным самому себе? Поддаться превращению или ничего в жизни не достичь, словно и не было тебя такого на земле… Героем простой человек становится, когда приходится выбирать, и в приоритете – не «своя рубашка к телу», но в ущерб ей – благо других. Для Саймона «точкой невозврата» стала опасность, исходящая от Джеймса и нависшая над предметом его безответной любви – Ханной (её сыграла Миа Васиковска, известная по фильмам «Алиса в стране чудес» и «Джейн Эйр»). И Саймон говорит: «Тень, знай своё место!», совершая самоубийство, чтобы убить двойника. Только никто не окропит его «живой водой», и двойственный мир его уйдёт вместе с ним в единственный оставшийся «выход», и какая уж теперь разница, был мальчик настоящим или ненастоящим…

Замкнутые, молчаливые, пугливые романтики часто удивляют окружающих скрытой способностью к самопожертвованию, которая вдруг вырывается из неуверенных в себе скромняг и становится свершившимся фактом. У меня был одноклассник Гриша Куликов, краснеющий отличник, который после школы поступил в пединститут, а летом поехал вожатым в пионерский поход. Без спроса несколько детей зашли в речку, попали в водоворот, начали тонуть. Гриша спас всех, кроме себя… Конечно, это совсем другая история. Но – берегите романтиков, сами они этого не умеют…