Олег Нехаев
Пересчитывая ворон
Специальный агент Бошняк прекрасно понимал, что присланный с ним для ареста фельдъегерь фактически являлся и предполагаемым решением этого дела. Ему же как раз и было поручено выявить у «подозреваемого в поступках» Пушкина действия, «клонящие к возбуждению вольности крестьян».
Странно, но под незаполненным ордером стояла подпись генерала Александра Татищева, который являлся главой следствия над декабристами. При этом все были уверены, что дело это уже кончено. В минувшую среду, 13 июля 1826 года, привели в исполнение смертный приговор над главными заговорщиками. Объявили и остальных осуждённых. В понедельник Николай I, завершив все дела в столице, отправился в Москву на свою коронацию, намеченную на 22 августа. И вдруг перед самым отъездом он дал указание заняться ссыльным стихотворцем. Причём Бошняку приказали после выполнения порученного явиться с отчётом тоже в Москву.
Теперь нам известно из донесения № 352, что накануне тайный агент Локателли написал фон Фоку: «Все чрезвычайно удивлены, что знаменитый Пушкин, который всегда был известен своим образом мыслей, не привлечён к делу заговорщиков». То есть общественное мнение жаждало расправы.
За несколько дней до этого в Петербурге побывал пушкинский уездный сосед Павел Пущин. И от него якобы слышали о недавно «пущенных в народ песнях» вольнодумца Пушкина. Бошняку предстояло непременно выяснить верность таких утверждений. Наверняка в данном случае вспомнили, что в марте декабрист Александр Поджио письменно сообщил следствию о том, что Рылеев предлагал «действовать на ум народа… сочинением песен», которые были бы пародиями на уже известные. Был упомянут и пушкинский пробный опыт.
К концу третьего дня пребывания в Опочецком уезде Бошняк подвёл промежуточный итог собранным им сведениям об опальном стихотворце. Большинство собеседников «полагали, что Пушкин ведёт себя несравненно осторожнее противу прежнего; что он говорун, часто выводящий на себя небылицу, что нельзя предполагать, чтобы он имел действительные противу Правительства намерения, …что он столь болтлив, что никакая злонамеренная шайка не решится его себе присвоить; наконец, что он человек, желающий отличить себя странностями, но вовсе не способный к основанному на расчёте ходу действий».
Примечательно, что открытость миру, балагурство и разговорчивость Пушкина, которые на самом деле проявлялись нечасто, воспринимались многими с явным предубеждением. А язык Александра Сергеевича мог и взаправду не только до Киева довести, но и до беды. И здесь нужно вспомнить, как декабрист Иван Горбачевский в воспоминаниях написал: «…нам от Верховной думы было запрещено знакомиться с поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным, когда он жил на юге, – и почему? Прямо было сказано, что он по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни сделает донос тотчас правительству о существовании Тайного общества». Но даже в посвящённом Горбачевскому академическом издании эту его цитату не решились опубликовать.
Здесь необходимо пояснить, что в те времена обозначение «развратной жизни», как нарушения нравственных устоев, кардинально отличалось от того, что мы вкладываем в это понятие сегодня. Ради справедливости нужно отметить и другое. На практике вовсе не Пушкин, а как раз декабристы, не проявив никакой стойкости, почти поголовно повыдавали во время допросов своих товарищей.
Кстати, именно в те июльские дни 1826 года, когда фельдъегерь Блинков ожидал возвращения странного Бошняка, его сослуживцы уже мчали в Сибирь первых осуждённых декабристов. А он был вынужден четвёртый день пересчитывать местных ворон в захолустных Бежаницах.
Назвали Бошнякией
В 2019 году я обратился в Гербарий МГУ и долго объяснял, кто такой Бошняк, а потом осторожно спросил, боясь, как бы они не приняли меня за ненормального: нет ли случайно в их архивах гербария, который собирался этим ботаником-любителем два века назад? И мне быстро ответили: да, в запасниках есть такая коллекция, но…
Ведущий научный сотрудник, доктор биологических наук Алексей Серёгин пояснил: «Образцы Бошняка старые, и их, по предварительной оценке, около 1770 растений. К сожалению, у нас нет квалифицированных кадров для ввода о них информации в электронную базу с их точной геопривязкой. Если вы захотите составить электронный каталог этой коллекции и вписать места сборов, то мы вам будем признательны и предоставим для этого всё, что нужно».
Научную пользу ботанике я не принёс, но те растения, которые были придорожно знакомы с Пушкиным, отыскал все до единого. И обратите внимание: вся эта коллекция изначально прошла совершенно мимо внимания профессиональных пушкинистов. Их объяснение о том, что «сфера флоры» очень далека от родной им филологии, аргумент слабенький. Алексей Серёгин, внедряя в гербарное дело цифровые составляющие, уверенно заявляет, что с новыми технологиями «ботаника даже ещё больше смыкается с лингвистикой и источниковедением».
Когда Серёгин сам взялся описывать и вводить в научный оборот коллекцию Бошняка, оказалось, что в ней больше трёх тысяч гербарных образцов из различных мест России, Украины и Белоруссии. Для любителя-натуралиста это очень весомый вклад в науку. Причём ботанический интерес Бошняка всегда отличался скрупулёзной дотошностью.
Вот только историк Алексей Шилов, не разобравшись, назвал его «самозванцем-ботаником». Натан Эйдельман тоже уверял читателей в его «ловком прикидывании ботаником». Опираясь на их авторитетность, нашлись и другие обличительные последователи. А ведь Александр Бошняк был не только талантливым подвижником, но и действительным членом научного общества естествоиспытателей при Московском университете. За заслуги в ботанике ещё в 1825 году в его честь был назван новый род травянистых – Бошнякия. О своих путешествиях он писал книги и в поездки брал крестьян-художников, которые изображали в альбомах собираемые им растения.
Вот и образцы из коллекции, которую теперь можно называть «пушкинской», были добросовестно им отобраны из самых разных мест околомихайловского произрастания. Ради этого он усердно походил по окрестностям, побывав и на суходолах, и на берегах рек, и в лесной чаще. Об этом свидетельствуют сохранившиеся листы гербария с вереском и чабрецом, водяным перцем и болотным триостренником, лисохвостом и чередой, очанкой и горным букашником…
Но 24 июля 1826 года его сбор пополнился всего лишь только одним-единственным растением – луговым сивцем. В простонародье его ещё называют сатанинским корнем. Он у него чёрный и будто кем-то грубо обрубленный. По поверью это результат борьбы Тьмы и Света за его целебную силу. И, судя по всему, верх взяла дьявольщина.
Если присмотреться к этому образцу за номером 200435, то хорошо видно, что Бошняк спешил с его фиксацией. Никогда ранее он не допускал подобной оплошности, но на этот раз взял для гербария растение, у которого листья повреждены и сильно изъедены каким-то вредителем. Почему он так торопился? Причём пушкинское Михайловское находилось от него в тот день всего лишь в трёх вёрстах. Но его больше здесь ничего не интересовало. Об этом же говорила и вот эта черновая запись: «Не находя более никаких средств к дальнейшим разведываниям, в 2 часа пополудни отправился я обратно». То есть выходило, что у него уже появилась полная ясность по виновности опального поэта?
Странно, но именно в этот день Пушкин оставляет в тетради необычное сообщение: «Уос. Р. П. М. К. Б: 24». Литературоведы долго пытались понять, что оно означает, а потом с трудом, но всё же догадались: «Услышал о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьёва-Апостола, Каховского, Бестужева 24 <июля 1826 года>». До провинции дошла страшная весть о том, что повесили пятерых декабристов.
Только непонятно: почему пушкинисты назвали эту запись «зашифрованным сообщением»? Нахожу «Северную пчелу» от 17 июля 1826 года. «Император и Самодержец Всероссийский Николай I» извещает народ: «Дело, которое Мы всегда считали делом всей России, окончено; преступники восприяли достойную их казнь; Отечество очищено от следствий заразы…»
Это издание не приводит фамилий повешенных. Исходя из этого, видимо, и делается вывод, что, получив от кого-то негласную информацию о персоналиях, Пушкин прибегает к тайнописи. Причём на академическом уровне уверенно сообщается, что «источником этой записи, несомненно, было краткое сообщение о казни в «Северной пчеле», полученное в Михайловском и Тригорском с обычным для этих мест опозданием на неделю». Откуда взялось это «несомненно», совершенно непонятно. Потому что популярная газета «Русский инвалид» в этот же день детально опубликовала «роспись преступников» с вынесенным наказанием по каждому из более чем ста декабристов. И зачем нужно было шифровать Пушкину то, что сообщалось официально?
Но ещё больше удивляешься другому. Многочисленные исследователи, делающие предположения о «зашифрованной записи», упускают важное. Начиная с семнадцатого июля Пушкина вообще не было в Михайловском. Он выехал в Псков для медицинского освидетельствования и находился там вместе с Николаем Языковым. Тому есть документальное подтверждение: доктор Всеволодов его осматривал 19 июля в псковской лечебнице по поводу «аневризма ноги». А столичные газеты в этот уездный город добирались обычно дня за три. Пушкин наверняка именно из них и узнал о свершившейся казни. Известие об этом потрясло тогда всю Россию. Вот и выходит, что его «зашифрованная запись» не более чем простая пометка для памяти. Но это тоже лишь предположение. Александр Сергеевич нам уже ничего об этом не расскажет.
Мнения его – яд
Возвращаясь в конце июля 1826 года в своё Михайловское, Пушкин не догадывался, что секретный агент Бошняк в это же самое время ехал на встречу с фельдъегерем, чтобы принять судьбоносное решение по его дальнейшей судьбе. Из того, что пришлось услышать этому агенту, можно было при желании сделать какой угодно вывод. Всем было известно, что Пушкин общался с нищими, распевал песни с певцами, записывал народный говор.
Многих удивляло, в каком неподобающем одеянии ходил в народ этот михайловский помещик: «…на ярмонке Святогорского Успенского монастыря Пушкин был в рубашке, подпоясан розовою лентою, в соломенной широкополой шляпе и с железною тростью в руке».
Можно было подвести под заигрывание с чернью и то, как он «дружески обходился с крестьянами и брал за руку знакомых, здороваясь с ними». Такого же характера было и следующее высказывание: «…отлично добрый господин, который давал на водку за услуги даже собственным своим людям». А уж вот это сообщение запросто подходило под «возбуждение вольности крестьян»: «…иногда ездит верхом и, достигнув цели своего путешествия, приказывает человеку своему отпустить лошадь одну, говоря, что всякое животное имеет право на свободу».
Побывал Бошняк и в Жадрицах, в поместье Павла Пущина. Но там запомнилось только радушное гостеприимство хозяев. Сам же глава почти нигде не бывал и об окружающем узнавал из слухов.
В тетрадке агента появилось и вот такое свидетельство. Наблюдавший за поэтом по долгу службы и по поместному соседству псковский губернский предводитель дворянства Алексей Львов сообщил Бошняку за обедом, что хотя ссыльный «живёт очень смирно», но «известные по сочинениям мнения Пушкина, яд, оными разлитый, ясно доказывают, сколько сей человек, при удобном случае, мог бы быть опасен; что мнения его такого рода, что, отравив единожды сердце, никогда уже измениться не могут».
Никто тогда не знал, что у Бошняка вообще не было никаких симпатий к поэту Пушкину. Ему не нравились его стихотворения. Об этом он позднее признается своему брату. То есть ему ничто не мешало исполнить ожидаемое свыше. Кроме совести.
В Бежаницы он приехал вечером. В 8 утра 25 июля Бошняк принял решение и отправил фельдъегеря обратно в Петербург. Одного. Его вывод был однозначным: Пушкин – не «распространитель вредных в народе слухов, а ещё менее – возмутитель». С Блинковым передал «оставшийся без употребления открытый лист за № 1273» и остаток в сумме 51 рубль 70 копеек из ранее выданных 300 рублей.
Сам же Бошняк едет в Москву. С его отчётом знакомится Николай I. Государь даёт указание о доставке ссыльного поэта в Кремль: «Пушкину позволяется ехать в своём экипаже свободно, под надзором фельдъегеря, не в виде арестанта». Фактически по этой формуле – свободно, под надзором – и будет проходить вся дальнейшая жизнь русского гения.
Царские игры
Почти сорок лет спустя после царского разговора с Пушкиным граф Блудов рассказал Павлу Бартеневу о том, что к нему в тот же день подошёл Николай I и сказал: «Знаешь, я нынче долго говорил с умнейшим человеком в России?»
Советскими литературоведами это стало часто подаваться так, как будто о величии Пушкина сказано было всей тогдашней элите. Но на самом деле единственную и главную роль в той истории играл вовсе не Александр Сергеевич, а Николай Павлович. Новый российский император. И был он сценаристом и режиссёром происходившего. Очень быстро превращаясь в одного из самых сильных в нашей истории царедворцев-администраторов. Прекрасно умевшего «льстить общественному самолюбию». Правившего долго, жёстко и прагматично. Прежде всего не ради России, а ради собственной власти. И абсолютно всё должно было работать на её величие. В том числе и Пушкин, которого он принял «самым любезным образом» и возжелал, чтобы тот продолжал писать, и «обещал сам быть его цензором».
За несколько месяцев до этой встречи декабрист Каховский восторженно сообщал из тюрьмы, что допрашивающий его государь плакал, когда он ему рассказывал о бедах Отечества. И тут же распорядился «дать бумагу» в камеру, чтобы тот мог лично ему «писать, что хочет». Ещё передал коменданту тюрьмы: «Каховского содержать лучше обыкновенного, давать ему чай и прочее, что пожелает». И этот арестант стал подробно рассказывать обо всех и обо всём, перечисляя всех известных ему членов тайного общества и все свои убийственные грехи.
Итог этой царской «игры» таков: Николай I, которого Каховский «безмерно полюбил» и стал называть «великосердным отцом отечества», распорядился его… повесить. Вместе с четырьмя другими декабристами. К троим из них этот император тоже проявил великодушные знаки внимания, прежде чем приговорил их к смертной казни. Умел он дотошно во всём разбираться.
Вот только почему-то пушкиноведы никогда не упоминают об одном очень важном факте для понимания истинности слов Николая I.
В то самое время, когда состоялся его разговор с Пушкиным, был реально возвеличен совершенно другой литератор. К «благородным патриотам» монарх причислил Степана Висковатова. Того самого, который написал мерзейший донос на Пушкина. После он спешно сочинил оду в честь коронации нового царя. И Николай I оценил его талант по высшей мерке. Наградил Висковатова перстнем с алмазом. И ему совершенно были безразличны мнения и Карамзина, и Жуковского, считавших этого одасочинителя посредственным стихотворцем. Император считал иначе.
Кстати, Висковатова представил к высочайшему награждению всемогущий глава тайной полиции Александр Бенкендорф. Кто-кто, а он прекрасно всё знал о гнусной натуре этого «патриота». И даже больше. Впрочем, если бы не секретные архивы, мы бы тоже ничего не узнали об этом.
Когда возмущённый Александр Пушкин высказался о неприглядном присмотре свыше за своей жизнью, Бенкендорф в письме от 28 апреля 1830 года сообщил ему со всей откровенной честностью: «Никогда никакой полиции не давалось распоряжения иметь за вами надзор».
Он это понял первым
В те годы в Петербурге поговаривали, что единственным салоном, в котором дворянство общалось на русском, а не на «просвещённом» французском, был салон Карамзиных. Уже одно это отражало степень пренебрежения тогдашней элитой национальным достоинством. Причём всё это происходило после победы русских над армией Наполеона. И все прекрасно знали, как перед этим вели себя французы, захватив Москву. Грабили и глумились над всем отечественным, специально устраивая конюшни в православных храмах. Кремль и тот не пощадили. Тот же Бошняк, когда освободили сожжённую Москву, ходил по базарам и скупал у крестьян русские книги, выброшенные из домов французами.
И в это время Александр Пушкин, зная лучше многих повсеместно употребляемый иностранный, за что и прозвали его в лицее «французиком», начинает писать на понятном народу привычно русском. В этом был его смелый вызов «передовому» обществу. И среди высшей знати некоторые тут же стали зажимать носы, не в силах воспринимать в книгах словесный дух «низменной черни».
Пушкин первым понял, что в языке тогдашнего, почти поголовно неграмотного русского народа отражалось самое сокровенное – его душа.
Мы привыкли называть Пушкина основоположником русского литературного языка, а ведь он поспособствовал гораздо большему – возрождению исконной России. Народ наш во многом именно через словесность осознал своё величие.
Но вот что парадоксально. Множество тогдашних доносов рьяных «патриотов» писалось именно на французском языке. И никто во власти этому не удивлялся и не противился. Даже «картон» секретного архива, в котором они хранились, был помечен как Bulletins et autres notices («Бюллетени и другие уведомления»).
В тот день, когда от смертельного ранения французом остановилось сердце русского гения, Александр Тургенев объехал друзей и знакомых, известив их о произошедшем. Возвратившись, написал в дневнике: «Наша знать не знает славы русской, олицетворённой в Пушкине».
Под личиной зверя
В особой папке Секретного архива за № 758 есть обширная Записка Бошняка. В самом её начале он приводит несущественное для дела пояснение. В нём идёт речь только о его совести. Во всём остальном он рассказывает, как, выступая «под личиной зверского бунтовщика», он поспособствовал раскрытию декабристского заговора на юге России.
Всё, что он делал, исходило только из его идейных побуждений. Потому что на службе ни у кого тогда не состоял. Хотя и действовал при тайной поддержке начальника военных поселений генерала Ивана Витта.
Он один сумел выявить то, что прошляпил весь тогдашний полицейский аппарат России. Но это станет ясно позднее. А ранее, когда в Таганроге Александру I доложили о готовящемся выступлении против самодержавия, наверху не очень-то этому и поверили. И чуть было не получили государственный переворот. И только тогда оценили действия Бошняка и назвали совершённое им подвигом.
Петербургские газеты написали всего лишь о сотне осуждённых декабристов. А всех наказанных было около четырёх тысяч человек. В основном солдат. Публично не сообщалось, но около полутора тысяч числились погибшими по вине декабристов. И всё это можно было предотвратить.
Произошедшее болью отзывалось в душе Бошняка: «Я страшился, чтоб общество не причло поступка моего к другим каким-либо видам, кроме истинной любви… чтоб не смешали меня с теми низкими душами, которые из мелкой корысти предают и друзей, и клевретов своих, наконец, чтоб самая память моя не была очернена столь презираемым именем шпиона! Страшился, но судил, что есть случаи, в которых истинно любящий государя и отечество подданный обязан жертвовать для защиты их и самою доброю славою, – решился – и пожертвовал ею!» И подпись: «Елизаветградский помещик, отставной коллежский советник Александр Карлов сын Бошняк».
Кто сейчас помнит, что именно он тогда спас нашего Пушкина?
О Бошняке впервые подробно узнали из секретных архивов только в советское время. Декабристов тогда объявили героями, а его самого – предателем.
Ровно двести лет спустя мы так и не определились, как нам к нему относиться. И забвение не является для этого достойным ответом.
