„Не разделяю ни крымских, ни донецких“

Автор о своей книге и её героях

Новый роман Платона Беседина – это сборник повестей, складывающийся в картину мира во время войны – на земле и в душе. Судьбы людей, оказавшихся по разные стороны баррикад, складываются уже в новых условиях дружбы и любви с реальностью, в которой многое изменилось. Как говорится, сгорел сарай – зато стало видно луну. Точнее, дыру – то ли в доме, то ли в сердце – с которой теперь живут многие.

– На вашей книге – отзывы Улицкой и Юзефовича, Олега Павлова, Варламова и Сенчина. Крышу не сносит? Понятно, что «Дети декабря» – это не дебют, и среди писателей существует практика доброго слова старшего товарища, и всё же – такие люди… Совершенно разные авторы – и такое единомыслие…

– От чего мне должно было снести крышу? Авторы, о которых вы сказали, возможно, очень разные, хотя я бы с этим поспорил, но главное, что все они большие русские писатели, к творчеству которых я отношусь с величайшим почтением. И мне было важно – да, и не скрою, приятно, – что они прочли мою книгу и посчитали правильным отреагировать на неё. И отреагировать не общими, а очень точными, ёмкими и, я бы сказал, душевными словами. Посмотрите, каждый из них отметил наиважнейшие вещи.

– Ваш роман называется «антивоенным», и это в принципе понятно, поскольку вполне в духе времени. А как бы вы определили его в классических категориях жанра? Это роман воспитания? Ведь рассказывается, по сути, о школьнике, угодившем в самый разгар донецких событий вначале в лагерь для беженцев, а после уж переехавшем с матерью в Крым, опять-таки в лагерь…

– Он не называется антивоенным – он таковым является. И когда вы говорите о духе времени, то важно помнить, что дух времени диктуют нам совсем другие реалии. Нас с утра до вечера накачивают ненавистью друг к другу. Я сейчас говорю не только о политической обстановке. Эта новость по крупицам и глыбам разбросана во всех сферах нашей жизни. Их я исследовал и, по возможности, блокировал, что ли. Посыл, который я закладывал в роман: милосердие выше. Без него мы не справимся с конфликтами, которые разворачиваются у нас на всех фронтах.

Формулировки вроде «роман воспитания» мне кажутся архаичными. Любой роман – это, по сути, роман воспитания. Но то, что я описывал в «Детях декабря» – это во многом истории реальных людей. Тех, кто был жертвой и был палачом. И в каждом было, вспоминая Трифонова, от демона и от ангела.

О школьнике же рассказывается только в первой повести. «Дети декабря» – это роман в повестях, если вы помните.

– Вопрос о жанровой принадлежности не праздный. Насколько я знаю, сегодняшние книжки на военную тему разделяются на три категории. Это либо альтернативная история, как у Алексея Винокурова в «Ангеле пригляда» и Владимира Рафеенко в «Долготе дней», либо этакий травелог, когда герой, как в «Историях с Востока на Запад» Маргариты Сурженко срывается с насиженных мест и несётся по жизни то ли беженцем, то ли погорельцем. У неё, кстати, всё начинается точно так же, как у вас в «Детях декабря» – дыра в квартире от снаряда, и далее в этой самой родной метафизической дыре её и ей подобных «не воспринимали за людей, мы были крысами, которые бегут с корабля». Наконец, третья категория – это беспристрастная стенограмма очевидца событий, как у Яны Ковач в «Донбасском дневнике» У вас же герой остаётся в родном городе. Расскажите о своём опыте, предваряющем написание романа. Насколько я знаю, вы ведь не из тех мест, и живёте в «сахарном Севастополе», как называет его мама героя…

– У многих в Донбассе начиналось всё так же – с дыры в квартире. С дыры в жизни, я бы так сказал. Мой герой не остаётся в городе, а из него, наоборот, уезжает.

Что до меня, то я действительно из сахарного Севастополя. Однако напомню, что «сахарный Севастополь» пережил две самые чудовищные в истории обороны, а уже в новейшее время стал центром, где писалась новая русская история. И, поверьте, не всё там было так сахарно.

Но помимо Севастополя я жил и в Киеве, я много ездил в Донбасс, в том числе с гуманитаркой. То, что описано в романе, – всё это было перед моими глазами. Или мне рассказали об этом живые люди. Конечно, за всем этим есть художественные образы, где-то есть элемент вымысла, но во многом это реальные истории реальных людей. И я писал о них не как о героях книги, а как о своих близких. Мы переживали с ними одно в той или иной степени.

– Описание войны – от Второй мировой до первой чеченской (опосредовано) – у вас отличается тем, что в романе герой по нитке собирает воспоминания родных, а после уж складывает их для себя в картину мира. На самом деле – откуда материал? Одна из сцен – будто из фильма «Пленный», где солдат вынужден задушить чеченского юношу, дабы пресечь его попытки привлечения внимания: «Рот Катьке зажала – держу, не отпускаю. Потом думала – задохнулась она. Такой грех взяла бы на душу». Другая – будто из горьких мемов про 11 сентября в Америке, когда никто из супергероев не оказался на месте: «По телевизору идут боевики – мир спасает то Брюс Уиллис, то Арнольд Шварценеггер, – а мы, так нам сказали, едем спасать Украину»…

– В моей книге нет описания первой чеченской. И я плохо представляю, о каких мемах вы говорите.

Война в Донбассе – это то, что я видел сам. Война же Великая Отечественная – это опыт моих близких. Истории, которые есть в книге, сотканы, например, из историй жизни моей бабушки и дедушки. Бабушку, когда она была девочкой, война накрыла в Брянске. Дед же воевал в Сталинграде. Им было что рассказать. И я думаю, тот опыт позволит нам быть чуть умнее, чуть мило­серднее сейчас.

А все эти фильмы или мемы – это лишь подражание жизни. Они не из головы берутся.

– Платон, а кто вам ближе в «Детях декабря» – родные крымские герои, жизнь которых вам известна лучше, или донецкие – которые выписаны менее детально, скорее штамповано, и это, наверное, правильный штамп из «уличных» отношений с мировой историей. «Мне кажется, что мы, крымские, выглядим старше, монументальнее, но случись драка – и донецкие переработают нас в уголь», – сравнивает силы ваш герой…

– Это лишь эпизод, лишь восприятие героя. В другой повести жизнь людей Донбасса показана во всей полноте. Я никогда не разделял ни крымских, ни донецких – для меня это родные люди.

– Для вашего героя – в частности, в главе «Дети декабря» – не особо важно, за кого он на этом свете – за Майдан или за антимайдан, ведь, по сути, он вырвался на свободу – мысли, действия, бездействия… «Я тоже приехал в Киев за этим. Быть вне себя, выйти за рамки. Рамки квартиры, «Тавриды», города, Крыма, семьи, фобий, надежд», – признаётся он в собственном беззлобии… Это попытка разобраться в случившейся истории или позиция автора? Толстовская, например.

– И снова я не понимаю, о чём речь. Что значит не важно? Герой – Вадим – как раз-таки и едет в Киев из Севастополя, чтобы разобраться в происходящем, чтобы участвовать самому. Для него это не просто важно, а первостепенно важно. Другой вопрос, что люди и там, и там – одни и те же в основе своей. И страшно, когда эти люди, иногда близкие, товарищи, оказываются по разную сторону баррикад.

– И напоследок. Ваши предыдущие книги – и дебютная «Книга Греха» и сборник рассказов «Рёбра» и «Учитель» – по-моему, складываются в биографическую сагу. Для вас она в первую очередь – роман со временем, историей или всё-таки ставили перед собой другую задачу? Например, написать «о стране» через призму семейной истории…

– О какой биографии тут можно говорить? «Книга Греха» – это экспрессивное произведение, доведённое до грани. В «Учителе» есть моменты, да, которые как-то связаны с моей жизнью. Но в конце концов таковы все книги.

«Дети декабря» – роман не о «стране», а роман о стране и странах, но прежде всего о простых людях. И, действительно, глобальные конфликты в них складываются из конфликтов локальных.

Беседовал Игорь Бондарь-Терещенко