Михаил Хлебников
Продолжение. Начало – в № 27
Как видите, «крамольный роман» старательно, пусть и неумело завёртывался в слой обёртки, создающей романтическую «историю книги». Понятно, что при обыске никто не заглянет на далёкую полку платяного шкафа. Нобелевским Аксёнов называл «Ожог» уже в самом начале семидесятых. Об этом есть также запись в дневниках Ласкина. Разговоры о «Нобеле» не нужно воспринимать как пример стёба «шестидесятника». Где-то – шутка, а где-то не совсем. Именно тогда соратники Аксёнова по молодёжной прозе также решили зайти на второй круг, тряхнуть стариной и показать молодёжи, кто тут чемпион.
Но набранная скорость могла сыграть злую шутку со спортсменами, которые всё же оказались любителями. Так, сила инерции выбросила Анатолия Кузнецова на берега Темзы. Именно туда летом 1969 года автор «Продолжения легенды» отправился для сбора материала для романа о другом эпическом событии – Втором съезде РСДРП. В Лондоне Кузнецов обращается к английской короне с просьбой предоставить ему политическое убежище. Бегун превратился в беглеца и покинул не только отведённую ему дорожку, но и пределы самого стадиона. Нужно сказать, что все эти заносы носили отчётливо «шестидесятнический» характер. Сама ситуация – поездка с целью написания «партийного романа» и отчаянный «рывок на свободу» после посещения стриптиз-клуба – трагикомична по своей сути. Помимо превентивного заявления о выходе из партии, в которой Кузнецов состоял с 1955 года, достоянием общественности стало одно интересное признание беглеца. Он повинился в том, что написал донос на ряд деятелей советской культуры, включающий Евгения Евтушенко, Василия Аксёнова, Анатолия Гладилина, Олега Ефремова, Олега Табакова и Аркадия Райкина. Якобы они задумали издавать подпольный антисоветский журнал. Спор идёт только о названии: «Полярная звезда» или «Искра». Особое умиление вызывает присутствие в списке Аркадия Райкина.
Ситуация обрела совсем абсурдный характер, когда Кузнецов в ультимативной форме отказался от своей фамилии и потребовал, чтобы его называли «просто Анатолий». Что это должно символизировать, трудно сказать. Некоторое время пресса путалась, и в эмигрантской парижской «Русской мысли» его статьи давали с подписью «А. Анатоль (Кузнецов)». Некоторое время путался и сам Кузнецов, буквально не понимающий, кто он теперь такой и как его звать. Так, в одном из писем он именует себя «Ваш A. Anatol (Анатолий Васильевич Анатоль)». Потом проблема сама сошла на нет по простой причине – о беглеце все как-то дружно забыли.
Самым ценным грузом писателя являлись микрофильмы, по-шпионски вшитые в ткань его пиджака. Содержание микрофильмов – книги Кузнецова, не изданные в СССР, или полные, бесцензурные версии опубликованных. Но продолжить легенду на Западе у Кузнецова не получилось. Он элементарно не был интересен забугорному читателю. Единственное его достижение – публикация полного варианта «Бабьего Яра». Книга вышла на нескольких языках, вызвала, как утверждают, восторженные отзывы.
Но новых книг – восстановленных или написанных независимым теперь от партийного диктата автором – почему-то не было. Так, сгинул практически без следа роман «Тейч Файв», написанный «в традициях Кафки и Оруэлла». Отрывок из него, напечатанный в журнале «Новый колокол», даёт исчерпывающее представление о содержании утраченного шедевра: «Наиболее распространённая степень ужаса наступает, когда у вас в душе уже не осталось живого места, вы видите, что вокруг только низость, ханжество, жестокость, садизм. Вы всё понимаете и ничего не в силах сделать, кроме самоубийства.
Вторая степень ужаса – когда вам ломают кости, раздирают рот, бьют в пах, ломают рёбра каблуками и вешают за половые органы или, взяв за ноги, разрывают пополам, как это делали солдаты советские с солдатами власовскими, когда те попадали к ним в плен.
Третья степень – вы продаёте единственного друга, любимого человека, родную мать и при этом умоляете, чтобы никто об этом не узнал, за что готовы служить нижайше и тайно продавать всех отныне и навсегда».
Здесь не только можно, но и нужно остановиться в калькуляции степеней «страха и трепета». Последние десять лет жизни Кузнецов трудился на Радио «Свобода», занимаясь тем, за что клеймил советскую тоталитарную систему, – пропагандой. И там он в одной из ранних передач в самом начале 1973 года поделился со слушателями – возможно, своими бывшими читателями – печальным открытием: «Сегодня несколько новыми глазами просматриваю привезённые из СССР свои рукописи и почти не могу понять: как это было можно такие наивные, окоселые, китайские вещи всерьёз думать и писать, как драгоценность переснимать, везти через границу… Можно было и не переснимать. Этот эклектический сумбур имеет разве лишь цену сырья. Чеховских записных книжек, откуда можно выбрать детали, фразы…»
Утешающая ссылка на записные книжки великого русского писателя не должна обманывать. Ничего чеховского Анатоль в эмиграции не написал. Он, как мы знаем, вообще ничего не написал. Кстати, сам Аксёнов по поводу бывшего соратника отзывался без особой симпатии: «Сексуальный маньяк… Дома – оргии, и КГБ это засекло». Такие вещи, конечно, на дальнюю полку шкафа не спрятать. В советском издательстве «Ожог» появиться не мог изначально, согласно авторскому замыслу. Глубину его отражает автохарактеристика, сохранившаяся благодаря дневникам Виктора Славкина: «Вася говорил: «Начал писать роман для себя. Все там будут – стиляги, стукачи, б***и, джазмены…»
Хороший замысел, действительно никакой самопальной «китайщины», а, как тогда говорили, «настоящая фирма». Но нельзя сказать, что Аксёнов писал его в стол, рассчитывая исключительно на благодарность потомков. Да, большинство неподцензурных творений в Союзе не выходило за пределы квартиры их авторов. С ними знакомили проверенных близких людей на домашних читках. Меньшая часть просачивалась в самиздат. Какая-то доля переправлялась через границу в «свободный мир». В последнем Аксёнов не нуждался, так как регулярно там бывал. С этим связана своя драматическая история, раскрывающая ещё одну причину аксёновского «рывка на Запад». В 1973 году в Москве он знакомится с Ольгой Матич. Не совсем обычная встреча, если учесть, что Матич – американская гражданка русского происхождения с весьма интересной родословной. Внучка небезызвестного Василия Витальевича Шульгина, Ольга вместе с семьёй после войны переехала в США. Её мать работала в Военном институте иностранных языков в Монтерее. Формально институт относился к Министерству обороны США, но готовил кадры и для других разведывательных служб Америки. Ольга Матич занялась академической карьерой в области русской литературы. В 2016 году она выпустила книгу воспоминаний «Записки русской американки. Семейные хроники и случайные встречи», которая содержит ряд любопытных деталей. Итак, в 1973 году она приезжает в Союз. Один из дальних прицелов поездки – посещение Владимира – места жительства девяностолетнего Шульгина. Во Владимир Матич не попала, но зато познакомилась с Аксёновым. Их встречу можно в полном смысле назвать киношной: «Мы с Аксёновым случайно познакомились в 1973 году на просмотре фильма «Белое солнце пустыни» в Ленинграде. Меня туда привёл сценарист Валентин Ежов, с которым он был знаком. Находясь в Ленинграде, Аксёнов пришёл на него как на культовый фильм своего поколения. (Он стал моим любимым советским фильмом той эпохи.)»
Аксёнов с гордостью представлял «лучшим людям эпохи» свою новую знакомую: «В Переделкине тот же Григорий Поженян, один из авторов «Джина Грина», подавая мне бокал шампанского, уронил в него сардинку, но не смутился: видимо, ему казалось, что сардинка шампанскому не помеха, – правда, он был навеселе».
Матич нравился Аксёнов. Как сказал один из персонажей Довлатова: «Их связывали сложные непростые отношения». Перед отлётом Матич в Америку Аксёнов подарил ей серебряный рубль с изображением Николая II и сказал: «В следующий раз – в Иерусалиме». Милейший жест, хотя и невероятно эклектичный.
Встреча состоялась, увы, не в Иерусалиме, но тоже в неплохом месте. Матич проявила настоящую американскую напористость: «В 1975 году я уговорила профессора Дина Ворта, заведовавшего кафедрой славистики в UCLA, пригласить Аксёнова, и после долгих мытарств в Союзе писателей ему удалось получить разрешение на выезд».
Употребление слова «мытарство» говорит о том, что для Матич русский язык так до конца и не стал своим. В Америке Аксёнову понравилось. Два месяца не прошли напрасно. Например, он сфотографировался за рулём «порша» завкафедрой Ворта. Писательское сознание работало в правильном направлении, прокладывая маршрут: ведь можно не только сидеть за рулём, но и ехать. А если ехать за рулём собственного «порша»? Прощаясь с Матич в аэропорту, Аксёнов решил не изобретать велосипед и повторяет сработавший приём: «В следующий раз – в Москве».
Аксёнов может вывезти «нобелевский» роман самостоятельно. Но в этом нет того, что в будущем должно превратиться в легенду. Поэтому в ход идут наработки из «Джина Грина». Снова воспоминания Ольги Матич: «В 1975 году Аксёнов послал мне рукопись «Ожога» австрийской дипломатической почтой; у нас был пароль для передачи рукописи издателю. Он, что неудивительно, был игровой и взялся из американской популярной культуры: сигналом к публикации служило знаменитое прозвище Фрэнка Синатры Ol’ Blue Eyes».
Показательны действия Аксёнова. Он не отдаёт «Ожог» в какой-нибудь солидный эмигрантский журнал, а рассылает по ведущим американским издательствам. Вопрос: для чего он это делал? Вряд ли он хотел услышать совет по поводу композиции, ритмической структуры текста. Аксёнов хотел напечатать роман в престижном западном издательстве. На английском языке. Часто бывая на Западе, он прекрасно понимал и представлял судьбу советского писателя, сбросившего оковы тоталитаризма. Два-три интервью в хороших газетах. Годовой курс русской литературы по приглашению в скромном университете. И всё. Судьба Кузнецова была всем хорошо известна. Гладилин, уехавший через год во Францию, забыв о былой славе, в качестве репортёра «Свободы» бегал с магнитофоном наперевес, превратившись в рядового бойца идеологической войны. Публикация в хорошем месте – условие вхождения в приличное общество. Там, где Апдайк, Беллоу, Мейлер. Ниже опускаться нельзя. Разослав «Ожог», Аксёнов ждал благоприятного ответа. Или даже ответов. С солидными издательскими и финансовыми предложениями. Говоря языком героя его «нобелевского» романа: «Знаешь заранее, что никакой х***и не произойдёт, что всё будет развиваться, как положено, что прогрессивные идеи восторжествуют в трудной борьбе».
Но кое-что произошло, и наши герои начинают свой непростой диалог. «Ожог» был отправлен как минимум в два крупных издательства: Farrar, Straus and Giroux и Random House. Так как роман не совсем о Gulage, издательство обращается за консультацией. Имя «иностранного консультанта» (привет Михаилу Афанасьевичу) было хорошо известно автору «Ожога».
Интрига раскрывается в письме Аксёнова Бродскому от 29 ноября 1977 года. Романист находится на Корсике. Символическое место, если вспомнить судьбу одного из его известных уроженцев. Начало письма несколько расслабленное: «Дорогой Иосиф! Будучи на острове, прочёл твои стихи об острове и, естественно, вспомнил тебя. У меня сейчас протекает не вполне обычное путешествие, но, конечно же, не об этом, Joe, я собираюсь тебе писать. Собственно говоря, не очень-то и хотелось писать, я всё рассчитывал где-нибудь с тобой пересечься, в Западном ли Берлине, в Париже ли, так как разные друзья говорили, что ты где-то поблизости, но вот не удаётся, и адрес твой мне неведом, и так как близко уже возвращение на родину социализма, а на островах, как ты знаешь, особенно не-<…> делать, как только лишь качать права с бумагой, то оставляю тебе письмо в пространстве свободного мира».
Писать не очень хотелось? Это вряд ли: «Без дальнейших прелюдий хотел бы тебе сказать, что довольно странные получаются дела. До меня и в Москве, и здесь доходят твои пренебрежительные оценки моих писаний. То отшвыривание подаренной книжки, то какое-то маловразумительное, но враждебное бормотание по поводу профферовских публикаций. Ты бы всё-таки, Ося, был бы поаккуратнее в своих мегаломанических капризах. Настоящий гордый мегаломан, тому примеров передо мной много, достаточно сдержан и даже великодушен к товарищам. Может быть, ты всё же не настоящий? Может быть, тебе стоит подумать о себе и с этой точки зрения? Может быть, тебе стоит подумать иногда и о своих товарищах по литературе, бывших или настоящих, это уж на твоё усмотрение».
Тон и стилистика письма меняются, неожиданно возникает чувство, что читаешь маляву, составленную по всем правилам «авторитетной» филологии. После ритуального пожелания не хворать следует претензия по поводу наезда на правильных пацанов, в роли которых выступают Евтушенко и Вознесенский: «Народ говорит, что ты стал влиятельной фигурой в американском литературном мире. Дай Бог тебе всяких благ, но и с влиянием-то надо поэту обращаться, на мой взгляд, по-человечески. Между тем твою статью о Белле в бабском журнале я читал не без лёгкого отвращения. Зачем так уж обнажённо сводить старые счёты с Евтухом и Андрюшкой».
Понятно, что заступничество за «Евтуха» и «Андрюшку» – традиционная фигура речи, повод прицепиться с целью показать, что адресат серьёзно попутал берега. Затем объясняется, что автор в законе, за ним сила, а вот Бродский обслуживает чужие интересы: «Потом дошло до меня, что ты и к героине-то своей заметки относишься пренебрежительно, а хвалил её (всё это передаётся вроде бы с твоих собственных слов) только лишь потому, что этого хотел щедрый заказчик. Думаю, не стоит объяснять, что я на твои «влияния» просто положил и никогда не стал бы тебе писать, ища благоволения. И совсем не потому, что ты «подрываешь мне коммерцию», я начинаю здесь речь о твоей оценке».
Ну и, наконец, следует подробный разбор главной предъявы, ради чего и составлялся текст: «В сентябре в Москве Нэнси Мейзелас сказала мне, что ты читаешь для Farrar Straus&Giroux. До этого я уже знал, что какой-то м<–>, переводчик Войновича, завернул книгу в Random House. В ноябре в Западном Берлине я встретился с Эмкой Коржавиным, и он мне рассказал, что х*р этот, то ли Лурье, то ли Лоренс – не запомнил, – так зачитался настоящей диссидентской прозой, что и одолеть «Ожога» не сумел, а попросил Эмкину дочку прочесть и рассказать ему, «чем там кончилось». И, наконец, там же, в Берлине, я говорил по телефону с Карлом, и он передал мне твои слова: «Ожог» – это полное говно». Я сначала было и не совсем поверил (хотя, учитывая вышесказанное, и не совсем не поверил) – ну, мало ли что не понравилось Иосифу, не согласен, ущемлён «греком из петербургской Иудеи», раздражён, взбешён, разочарован, наконец, но – «полное говно» – такое совершенное литературоведение! В скором времени, однако, пришло письмо от адвоката, в котором он мягко сообщил, что Нэнси полагает «Ожог» слабее других моих вещей. Тогда я понял, что это ты, Joe, сделал свой job».
Тонкая игра словами уступает место знакомой интонации. Легко прочитывается угроза, Василию Павловичу есть к кому обратиться за пониманием и поддержкой: «Прежде всего: в России эту книгу читали около 50 так или иначе близких мне людей. Будем считать, что они не глупее тебя. Почему бы нам считать их глупее тебя, меня или какого-нибудь задроченного Random House».
Тут, конечно, вопрос: зачем было отдавать роман в целом позорный Random House? В конце письма следует угроза, что общество может и раскороновать нарушителя правил: «Так как ты ещё не написал и половины «Ожога» и так как я старше тебя на восемь лет, беру на себя смелость дать тебе совет. Сейчас в мире идёт очень серьёзная борьба за корону русской прозы. Я в ней не участвую. Смеюсь со стороны. Люблю всех хороших, всегда их хвалю, аплодирую. Корона русской поэзии, по утверждению представителя двора в Москве М. Козакова, давно уже на достойнейшей голове. Сиди в ней спокойно, не шевелись, не будь смешным или сбрось её на <–>».
Ну и стилистически выдержанный финал: «Бог тебя храни, Ося! Обнимаю».
В итоге задроченные американские издательства дружно отказываются от «Ожога». Друзья Аксёнова, которым он рассказал о коварстве «дорогого Иосифа», были возмущены. Кое-кто из них даже составил по этому поводу разговор с поэтом. Ольга Матич вспоминает о своём разговоре с Бродским, состоявшемся в не самой подходящей для того обстановке: «При встрече в Сан-Диего, где мы с ним праздновали его день рождения, я ему выразила своё возмущение: «Ведь вы были друзьями и знали о трудностях у Аксёнова с КГБ, возникших именно в связи с романом; когда он находился в UCLA, вы сами стремились с ним встретиться». Кажется, я также предположила, что Вася наверняка рассказывал ему об «Ожоге» во время их путешествия. Иосиф стал защищаться, сказал, что роман плохой, на что я ответила: «Можно было отказаться писать отзыв». Он: «В Союзе я его уважал как писателя, он был для меня старшим приятелем». И в конце концов: «Что вы хотите от местечкового еврея». Эту фразу можно объяснить желанием кончить разговор, но меня она изумила».
Ясно, что Бродский глумится над защитницей Аксёнова. Для коренного ленинградца ссылка на свою «местечковость» носит игровой характер. Какими бы личными мотивами ни объяснялась противоожоговая терапия Бродского, в конечном литературном счёте он оказался правым. Сегодня роман Аксёнова прочно и честно забыт. В середине 1990‑х, когда обаяние имени и судьбы ещё действовало, предпринимались попытки объяснить, чем же хорош «Ожог». Сергей Кузнецов писал: «Едва ли не впервые в русской прозе грязь, грубость и злость повседневного языка с такой силой выплеснулась на печатные страницы. Но при этом каким-то чудом Аксёнов сумел соткать единое целое из непристойной брани, белых стихов, лирических монологов и невнятного бормотания».
Тут соглашусь со всем, кроме «чуда» и «удалось соткать». Понятно, что автор сдвинул самое верное, но и обидное определение в конец высказывания. Увы, но «невнятное бормотание» – единственное ощущение, остающееся после прочтения огромного тома. Аксёнов пошёл на дерзкий и бессмысленный писательский эксперимент – расщепил героя на несколько персонажей. Тут есть скульптор, хирург, писатель, джазовый музыкант, секретный учёный. Они объединены родовым отчеством – Аполлинариевич. Отсылка как бы к покровителю искусства и врачевания. Персонажи – состоявшиеся профессионалы – вместе и порознь употребляют алкоголь, безудержно любят с подробностями, которые тогда должны были вызывать шок, но сейчас поражают редкой деревянностью с оттенком некоторой словесной некрофилии: «Сколько времени прошло – не нам знать. Потом я перевернул её на спину и уложил всё её тело вдоль тахты, а сам лёг рядом».
Если отбросить личные мотивы, то Бродский «утопил» роман Аксёнова исключительно по литературным соображениям. Эмиграция в Америку – своего рода интеллектуальная интервенция. Мои слова – не метафора. Сам Бродский ощущал себя завоевателем в прямом смысле слова. Ещё в первые годы преподавательской карьеры в Америке он повесил на двери своего кабинета лист со словами: Here are Russians – «Русские дошли». Разбирая со студентами «Гамлета» и узнав, что они не знают местоположения Дании, поэт родил тяжеловесный афоризм в духе прусского генерала позапрошлого века: «Нация, которая не знает географии, заслуживает быть завоёванной!» Уже в первом своём заграничном интервью, напечатанном в Index on Censorship, поэт заявил: «Видите ли, я никого не представляю, не выступаю за кого-то или за что-то, кроме себя самого».
Конечно, это можно назвать позой, но последующие годы подтвердили серьёзность сказанного.
Продолжение – в следующем номере
