Михаил Хлебников, Новосибирск
В истории нашей литературы случались конфликты «герметичные», когда его участниками и зрителями являлся ограниченный круг лиц. Зачастую сюжет и детали ссоры всплывали через много лет. Мы уже рассказали об одном из таковых в очерке о «необыкновенной» во всех смыслах «истории» Ивана Александровича Гончарова и Ивана Сергеевича Тургенева. Но есть случаи странного синтеза: скрытый от посторонних взглядов конфликт неявным образом приводит к широко известному событию. Подобный пример произошёл с участием двух русских писателей двадцатого века. Один из них очень хотел получить Нобелевскую премию, а второй её получил.
Вторая половина пятидесятых годов стала для советской литературы временем серьёзных изменений. Волна политического взрыва – разоблачения культа личности Сталина – докатилась и до «инженеров человеческих душ». Новое время требовало и новых героев. В прозе возникло явление, имеющее несколько определений: «молодёжная», «исповедальная», «прогрессивная», «лирическая», «городская»… На смену комсоргам с перетянутой ремнями, почти неподвижной грудной клеткой приходят новые персонажи. Провозглашается отказ от одномерно-положительного героя, в новый набор теперь входят «сомнение и поиск». Следствием этого выступают снижение пафоса и ирония, ставшая главной стилистической чертой «молодёжной прозы». Активно, вплоть до неприкрытого цитирования, осваивался опыт западной литературы: Ремарка, Хемингуэя, Сэлинджера. Отмечу и хронологическую плотность того, как выходили, точнее, выстреливали тексты. В 1956 году в «Юности» публикуется «Хроника времён Виктора Подгурского» Анатолия Гладилина. В следующем году выходит «Продолжение легенды» Анатолия Кузнецова. Большую тройку авторов «молодёжной прозы» замыкал Василий Аксёнов с его ударными повестями: «Коллеги» (1960), «Звёздный билет» (1961), «Апельсины из Марокко» (1963). Шло негласное соревнование: кто из участников общего забега первым добежит до границы дозволенного. Линия демаркации напрямую зависела от момента остановки.
У авторов «молодёжной прозы» сложились особые отношения с властью. На того же Аксёнова почти наорал Никита Сергеевич во время встречи с творческой интеллигенцией в марте 1963 года. «Почти», потому что основной удар пришёлся на Андрея Вознесенского, которого Генеральный секретарь разнёс по-настоящему, со всей партийной прямотой. В ответ вытолкнутый на трибуну поэт прочитал стихи о Ленине. Что касается Аксёнова, то сначала Хрущёв принял художника Голицына за молодого прозаика. Живописца жёстко раскритиковали за то, что тот пришёл на встречу в красной рубашке. Голицын вышел на трибуну и, продолжая поэтическую линию, вызвался прочитать Маяковского. Наконец, под занавес вызвали и Аксёнова. Порядочно утомившийся генсек лишь рассеянно поинтересовался: не мстит ли молодой прозаик за своих репрессированных родителей. Аксёнов ответил, что его отец – настоящий коммунист. Сам характер отношений вождя и деятелей культуры отличался странной, диковатой задушевностью. Режиссёр Михаил Ромм оставил колоритные воспоминания о своём участии в коллективных встречах с Хрущёвым. Именно на одной из них и состоялся разговор по поводу родителей автора «Звёздного билета». Портрет лидера страны и партии не вызывает большой симпатии: он выведен обыкновенным самодуром, плохо разбирающимся в предмете разговора, точнее, крика. Тем неожиданнее заключение создателя фильма «Ленин в Октябре»: «Что ж Хрущёв? Что-то было в нём очень человечное и даже приятное». Кстати, в конце встречи Никита Сергеевич внезапно поменял тон и регистр общения: «Начал он, помнится, с того, что стал извиняться, что погорячился, покричал, ну, мол, не обессудьте, дело важное и погорячиться можно».
Чем вызвана такая странная оценка? На мой взгляд, сам тип подобных отношений вызывает школьную ассоциацию. Издёрганная учительница литературы проводит очередной классный час. Отсюда даже частные детали: замечание оболтусу по поводу вызывающего цвета рубашки, реплика в сторону родителей другого сорванца. Происходит «самозавод»: разговор «на повышенных тонах» включает в себя угрозу четвертной двойкой, проблемами на экзаменах, с получением аттестата… Затем педагог в изнеможении падает на стул, откидывается на его спинку и неожиданно устало, немного рассеянно улыбнувшись, предлагает сходить всем классом на «Неуловимых мстителей». Понятно, что на первых минутах общения с «классухой» головы опускаются, кому-то становится страшно. Но с течением времени возникает, крепнет и получает подтверждение простая мысль: чем дольше кричит, тем в итоге будет безопаснее. Иосиф Виссарионович общался с писателями несколько иначе. Там драматургическая механика выстраивалась по другим сценическим принципам: большую роль играли мхатовские паузы с шекспировскими ходами, включающими внезапное исчезновение персонажей с подмостков. Зачастую их имена вообще вымарывались из списка действующих лиц. Кричали тогда мало или делали это в строго отведённых местах. Теперь же страх сменился сперва инстинктом, а потом пониманием – крик переживается без особых потерь. Одновременно, что намного важнее, он означает и признание ценности того, на кого орут. Более того, если внимательно присмотреться, то стилистика, манера общения Никиты Сергеевича и язык прозы авторов молодёжной прозы оказываются подозрительно близкими. Вот начало рассказа Аксёнова «С утра до темноты», открывавшего сборник «Катапульта» (1964): «Иногда меня охватывает отчаяние. Иногда мне становятся противны мои любимые мыши, кролики и даже обезьянка Стелла. Видеть я не могу в такие дни свои суперфильтры и сверхсовременные термостаты.
Мне хочется хватить кулаком по столу, выйти из лаборатории, насвистывая: «Лечу я, ого!», распахнуть дверь в кабинет шефа, крикнуть: «Гуд бай, пузанчик!», потом спуститься вниз, в отдел кадров, хватить кулаком по столу, забрать свою трудовую книжку и выйти на волю».
Хрущёв также «хватал кулаком», «распахивал двери», «кричал». Единственное его отличие от героя Аксёнова в том, что ему осенью того же 1964 года пришлось забрать трудовую книжку и принудительно отправиться на волю. История не простила ему шараханья из стороны в сторону. Кстати, на каком-то уровне он понимал это и сам. При всей многословности и косноязычии иногда Никита Сергеевич говорил удивительно точно и метафорично одновременно. Опять же из воспоминаний о его встречах с творцами советской культуры: «Никакой оттепели. Или лето, или мороз». Понимая разумом правильность этих слов, на практике Хрущёв подобно неумелому, но деятельному магу и волшебнику экспериментировал: смешивал в одном сосуде сезоны и времена года, волюнтаристски соединял снегопады с засухой, задумывался о возможной пользе цунами для повышения урожайности кукурузы. Природа подобного не терпит и наказывает дерзких мечтателей.
Творческая же интеллигенция научилась быстро реагировать на изменения в погоде. Зонтики открывались автоматически. Вот статья «Ответственность» из газеты «Правда» за 3 апреля 1963 года по поводу всё того же разговора Хрущёва с деятелями культуры: «Все мы, участники этой встречи, по-новому и гораздо шире поняли наши задачи в борьбе коммунистической и капитал-идеологии, в борьбе против формалистических, декадентских тенденций, в борьбе за развитие принципов партийности и народности советского искусства».
Неплохо? А вот ещё: «Чувство ответственности писателя чрезвычайно усиливается сейчас, когда в нашем большом и тревожном мире идёт острая борьба двух идеологий – империалистической и коммунистической. Мы, те, кто делает фильмы, книги, стихи, должны отвечать за каждый кадр, за каждую строчку, за каждое слово. Ведь к каждому нашему слову прислушиваются миллионы честных людей во всём мире, и каждая наша ошибка, каждое неверное слово могут быть мгновенно подхвачены лихими борзописцами буржуазной печати».
Статья занимает целый газетный подвал и может цитироваться с любого места. Там вы всегда найдёте нечто вдохновляющее и бодрящее. Кто же призывает к бдительности, цитирует Никиту Сергеевича и требует учиться оптимизму у марксистско-ленинской философии? Да, это Василий Аксёнов. Много лет спустя писатель заявил, что текст сочинялся коллективно с целью сохранить, не дать растоптать и т.д. Может быть. Но есть в статье кусок, как мне кажется, написанный самим автором. Аксёнов пытается объясниться, почему случаются творческие срывы и он так и не сумел создать героя, подобного Павке Корчагину: «…Я отлично понимаю, что для выполнения такой ответственной и трудной задачи ещё недостаточно моего душевного и биографического опыта. Мне надо ещё многое увидеть, многое передумать, многому научиться».
То есть Аксёнов ссылается на свои молодость и неопытность как препятствие к творческому росту. Тем самым он уравнивает себя как писателя со своими героями. Им тоже нужно «многое увидеть, многое передумать, многому научиться». Другое дело, что персонажи «Звёздного билета», «Коллег» лишь окончили школу или максимум только-только стали счастливыми обладателями вузовского диплома. Получается, что автор на четвёртом десятке жизни прятался за своими героями. Американский литературовед Присцилла Мейер в 1973 году опубликовала исследование «Аксёнов и советская литература в шестидесятые годы», в котором назвала его ранние тексты «соцреализмом в современной одежде». Думаю, что это слепой, но попавший в цель выстрел. Писатель попал в литературу по запросу времени и оставался ему верным всю жизнь. Нужно сказать, что те ранние вещи Аксёнова были удачны именно своей шероховатостью, отсутствием словесной отделки. На фоне несколько тяжеловесных классических романов того же Федина или Леонова «молодёжная проза» Аксёнова выглядела искренне и потому была убедительной.
Что касается собственно литературы, то закат шестидесятников во многом определился исчерпанностью иронии как стиля и образа жизни. Примечателен диалог из «Июльского дождя» Марлена Хуциева (1966) – фильма основательно забытого, но важного для понимания той эпохи: «– Что-то я устал, Лена. Я понял, почему. Всё время приходится острить.
– Что-что?
– Острить. Это очень утомительно.
– А вы не острите.
– Невозможно. Это уже поневоле, как привычка».
Чем определились общий кризис и угасание «молодёжной прозы»? Шестидесятые сменились семидесятыми не просто календарно. Сменился возраст советского общества. Затянувшийся пубертат прервало само время, но горькое, саднящее ощущение украденного «нехорошими дядьками» «самой светлой поры» благополучно и надолго осело в подсознании. Позже «дядек» обозначат как «партаппаратчиков», «номенклатуру», что не меняет саму подростковую природу чувства. Авторам «молодёжной прозы» время предложило стать взрослыми. Оферта включала в себя необходимость съехать от родителей и самостоятельно устраиваться в жизни. К такому Аксёнов и его товарищи попросту были не готовы. Начались годы топтания на пороге родного дома.
Сегодня об этом мало кто помнит и говорит, но «партийный диктат в литературе» в семидесятые годы можно считать весьма условным. Связано это, в частности, и с тем, что в руководстве партии оказалось не так много читающих людей. Если советские вожди первого поколения прошли периоды эмиграции, тюрем, ссылок, располагающих как собственно к чтению, так и к его обсуждению, то за плечами второй волны значатся индустриализация, война и последующее восстановление страны. Время приобретало особую ценность. Поэтому незаметно на первый план выходят такие «компактные» виды и формы искусства, как кино, театр и даже эстрадная песня. Да, литературу ценили и уважали, но уже во многом инерционно, по привычке. Леонид Ильич мог на память прочитать есенинское «Не жалею, не зову, не плачу», которое выучил ещё в далёкие двадцатые. Следует оговориться, что декламация преследовала вполне прагматическую задачу – «размять» речевой аппарат. После этого он возвращался к своему любимому занятию – просмотру фильмов.
Для писателей настали странные времена. К ним обращались точечно, когда требовалось ритуально присоединиться и откликнуться. Идеологический надзор никто не отменял, хотя «цензура» в основном реагировала на факт нарушения. Пришла не свобода в её классическом понимании, возник некоторый культурный зазор. Его хватило Шукшину, Трифонову, Маканину, Распутину. Намеренно называю разные имена. Если в шестидесятые авторы «молодёжной прозы», как я уже говорил, устраивали показательные коллективные забеги, то семидесятые – время одиночек. Каждый самостоятельно выбирал и дистанцию, и типы препятствий. Забегая вперёд, отмечу, что сама затея с альманахом «Метрополь» носила ярко выраженный ретрохарактер. Формально «Метрополь» затеян по образцу марафона, но с небольшим не совсем спортивным секретом. Все участники вроде бы вышли на общий старт, но в ходе движения открылся интереснейший факт – одна из беговых дорожек уводила куда-то в сторону.
Явное смущение, если не растерянность авторов «молодёжной прозы» можно понять. Отсутствие крика в какой-то степени означало непонимание вектора собственного движения. Чем занимается Аксёнов в начале семидесятых? Пишутся две детские приключенческие книги: «Мой дедушка – памятник» (1970) и «Сундучок, в котором что-то стучит» (1975). Замечу, что стучало «не что-то», а «кто-то». А именно – герои Андрея Некрасова: капитан Врунгель, старший помощник Лом и матрос Фукс, требующие свободы и отказывающиеся от рабского труда на чахлых литературных плантациях Василия Павловича. В перерыве между детскими повестями писатель отметился в серии «Пламенные революционеры», выпустив там роман «Любовь к электричеству», посвящённый соратнику Ленина Леониду Красину. Первая публикация состоялась в «Юности» в 1971 году. Тогда же роман вышел и в серии. Но зачем рассказывать, если можно цитировать: «Затем начались разговоры о съезде. Большинство подпольщиков держалось ленинской линии, один лишь Караман Джаши сетовал по поводу раскола, говорил об авторитете Плеханова и Мартова, об аргументации меньшевиков. Товарищи темпераментно ему возражали, русская речь перебивалась грузинской, перед носом Джаши мелькали сложенные в характерную щепоть пальцы.
Красин глядел на бледные от подземной жизни лица друзей и думал о них с теплотой и гордостью. Какая духовная сила у этих людей, добровольно вычеркнувших себя из нормальной жизни, какая преданность идее!»
Хорошо ведь? Можно ещё!
«Ленин обнял Красина за плечи.
– Я очень рад, что у нас сейчас с вами полное единство мнений. А помните, как мы ссорились из-за ваших примиренческих вывихов?
– Это прошлое, – улыбнулся Красин. – Я понял, что меньшевики – закоренелые оппортунисты, но объединяться-то всё-таки надо, надо… Жизнь диктует, ничего не поделаешь.
– Объединить две части – согласны! Спутать две части – никогда, – воскликнул Ленин».
Следующий шедевр – шпионский пародийный роман «Джин Грин – неприкасаемый. Карьера агента ЦРУ № 14», написанный совместно с Овидием Горчаковым и Григорием Поженяном, вышел через год после биографии Красина. Ильич в очередной раз оказался прав. Действительно, спутать эти книги невозможно. В «Джине…» герои стреляют, любят, взрывают, курят сигары и со вкусом рассуждают о крепких спиртных напитках: «Идёт мягко, как первый стакан старого шотландского виски. Скажем, солодового скотча «Чивас Ригал», выдержанного в течение двенадцати лет в дубовых бочках!..»
Вся эта жанровая роскошь производит впечатление явной растерянности, вымученно бестолковой как бы писательской активности. В памяти почему-то всплывает заголовок из передовицы «Правды» по поводу музыки Шостаковича «Сумбур вместо музыки». Аксёнов явно не знал, о чём он может писать и кому это будет интересно. Какое-то время дружески выручал алкоголь. Но однажды всё изменилось. Аксёнов прочитал книгу некоего Гарта Гилмора «Бег ради жизни». В каком году это произошло, сказать трудно, так как брошюра вышла по крайней мере тремя изданиями: первое появилось в 1969 году, второе – в 1970 году, а в 1973-м последовало ещё одно переиздание. Но это мелочи. Брошюра Гилмора, как любили говорить большевики, перепахала сознание Аксёнова. Через много лет в интервью с характерным киношным названием «Монолог бегуна на длинные дистанции» писатель вспоминал: «Мне тогда нужно было прекратить пить, и я последовал их примеру. Я был одним из первых таких «бегунов» среди писателей. Я начал в литовской Ниде, у подножия огромной дюны. Бежал вверх, на вершине делал огромный круг, спускался. С каждым днём бегал всё больше и больше, до двух с половиной часов».
Бег победил алкоголь. Но оздоровительное для организма нарезание кругов в почти европейской Литве породило неприятный вопрос: что дальше делать в литературе? Дополнить две детские повести и предъявить городу и миру весомую трилогию? Взяться за написание эпической биографии ещё одного верного ленинца? Аксёнов выбрал новую, не менее достойную цель. На заре семидесятых он приступает к написанию романа «Ожог». Не так давно вышла книга дневниковых записей Семёна Ласкина, приятеля Аксёнова со времени их совместной учёбы в 1-м Ленинградском медицинском институте. Сам Ласкин впоследствии также пришёл в литературу, став достаточно известным ленинградским прозаиком. Дневники комментирует сын Ласкина – Александр. Семён Ласкин пишет в дневнике, что Аксёнов называл «Ожог» нобелевским романом. Достаточно красноречиво. Об отъезде Аксёнова вспоминает Александр Ласкин: «Его решение не стало для нас неожиданностью. Всё же не зря велись разговоры об упомянутом «нобелевском» романе, да и сам роман был красноречив. Кстати, Василий Павлович не оставлял его дома в Москве, а постоянно возил с собой. Когда он жил у нас, то рукопись – в соответствии с советами профессионального конспиратора Красина – помещалась на самую далёкую полку платяного шкафа».
Продолжение – в следующем номере
