Нужен ли миф о Корчагине?

Каждая эпоха создаёт свои магические мифы. Челове­чество с ними расстаётся с трудом. У Е. Евтушенко в поэме «Под кожей ста­туи Свободы» на этот счёт есть строки: «А массы лезут, массы страждут… О, ложь святая! Я был внутри Свободы. Страшно. Она – пустая!» Для ми­фов не существует чётких границ: их «генетический код» национален и всеобщ; сначала они порождают эйфорию, надежду, затем инерцию и далее заводят в тупик. Великий философ А.Ф. Лосев рассматривал миф как «бытие личности», где «отрешённость от все­го обычного, будничного и повседневного» проявля­ется во все исторические эпохи.

Если бы легендарный Павка Корчагин дожил до наших дней, какой бы сокрушитель­ный удар испытал, узнав, что ни одна ослепляющая его меч­та не сбылась. Между тем вре­мя от времени мы возвращаем­ся к нему. Вот и актёр Владимир Конкин, сыгравший когда-то в фильме «Как закалялась сталь», высказался на страницах «Литературной газеты» в защи­ту своего героя, утвердительно отвечая на вопрос «нужны ли нам Павки сегодня?».

Тоска по истинным героям в наше «безгеройное» время бро­сает нас в такие крайности, где точки невозврата давно прой­дены. Образовавшиеся лакуны не терпят пустоты. И тогда мы начинаем реанимировать «пла­менных революционеров» или отвергаемых ранее эмигрантов: имя писателя Ильи Сургучёва, занесённого на памятную доску ставропольской школы, в этом ряду не случайно (об этом писал в «ЛГ» М. Иванов). Но догонять неизжитое прошлое чревато порождением новых, не менее причудливых мифов: весь ХХ век был переполнен ими (миф о кон­це света, о Николае Кровавом, о грядущем Христе и его антипо­де Хаме, о Миссии Пролетариата, лучезарном коммунизме и пр.). И конечно, никто не станет отри­цать, что критерии героической личности «сила духа, напряже­ние сил и любовь к Отечеству» (В. Конкин) способны даже отсрочить смерть. Вопрос в дру­гом: каким целям служат эти универсальные дефиниции, как они формируют личность и обо­гащают ли её?

Создаётся впечатление, что мы подзабыли содержание романа, и образ Корчагина, отделившись от него, реализо­вался в Николая Островского, живую, несомненно, траги­ческую личность. Она оказа­лась весомее и значительнее художественного образа. «Как закалялась сталь» сегодня вос­принимается скорее как ана­хронизм, роман-проект своего времени, где идеологические догмы подавляют диалектику событий, сложность и противо­речивость борьбы, а героя дела­ют стихийным их выразителем. В романе чётко разграничена идеализация «своих» и беспо­щадность «чужих». «Религия – опиум для народа»? И вот уже ненавистный поп Василий в центре контрреволюционно­го заговора, поповны пляшут на балу с атаманом Голубом и служат в разведке. Белопо­ляки расстреливают тысячи красногвардейцев, а политрук Красной армии приказывает перевязать пленных врагов, вывести за город и отпустить, предупреждая при этом, чтобы «без грубостей. Мы – Красная армия, а не белые». Здесь перед расстрелом поют «Варшавянку» и бесстрашно бросают в лицо врагам слова неопровержимой победы своих идей, а в бой идут под аккомпанемент «Смело, товарищи, в ногу». Эта борьба не признаёт никаких компромис­сов: даже гимназистам на отказ вступить в ряды комсомола она диктует свой закон: «Таких только пулемётом прошить». Подобные «антиномии» после перевернувших наше сознание романов М. Шолохова «Тихий Дон», М. Булгакова «Белая гвардия», И. Шмелёва «Солнце мёртвых», М. Алданова «Ключ» и «Бегство», И. Бунина «Окаян­ные дни», ранее неизвестных документов эпохи, откровенно говоря, вызывают скептицизм. В этот заданный контекст упа­кован весь Корчагин, жертва тех соблазнительных мифов, которые внедрялись в невоз­деланную почву и разгонялись «до упора» («Партия – превыше всего!», «Да здравствует Комму­нистическая партия, пославшая нас!» – заканчивает он теле­грамму со строительства узко­колейки).

Примечательно, что порою они опровергаются простым человеческим опытом. При­веду лишь один из эпизодов: отправляясь на фронт, ещё не придя в себя после тифа, удру­чённой матери Павел обеща­ет, что «буржуи долго не про­держатся и одна республика будет для всех, а вас, стариков, которые трудящиеся, отвезём в Италию и поселим в бур­жуйские дворцы греть старые косточки на солнышке, а мы поедем кончать буржуев в Аме­рику». На что она ему резонно отвечает: «Не дожить мне до твоей сказки, сынок». Но за такую красивую сказку герой готов отдать «самое дорогое» – жизнь, потому как она для него в этом «формате» – «самая достойная» и выше ничего нет. Абстрактное всегда любить про­ще. Образ виртуального гряду­щего в романе зашкаливает. Один из наставников внуша­ет Корчагину: «Жалеть будем, когда построим социализм». Но социализм не построили, а жалеть так и не научились.

Конечно, русская литерату­ра полна парадоксов и мечта­телей в ней предостаточно. Но, как правило, они были людьми с живыми чертами и цельным характером. Изгиб бытия Корча­гина подобен заведённому часо­вому механизму, стрелки кото­рого упрямо движутся в одном направлении. Его невозможно представить среди природы, где бездны человеческой души осо­бенно чувствительны, или пле­нённого женским очарованием: запрет на красоту действует без­отказно. Казалось, какие груст­ные мысли о необратимости человеческого ухода должны бы охватить героя, забредшего на кладбище, но он думает о том, чтобы, умирая, можно было сказать: «Вся жизнь и все силы были отданы самому прекрас­ному в мире – борьбе за освобо­ждение человечества». И даже «у последней черты бытия»: «самое главное – не проспал горячих дней, нашёл свое место в железной схватке за власть». Женщины для него – «товари­щи» по борьбе, единомышлен­ники, живущие по принятым им «стальным» правилам. Про­читав письмо Риты Устинович о том, что, кроме партии, есть ещё «и другая личная жизнь», он рвёт его, воспринимая как предательство. Первая размолв­ка с Тоней Тумановой – перед балом, куда она собирается по правилам «традиционного» эти­кета, – наносит непоправимый удар по его самолюбию. Веро­ятно, Корчагин был бы весьма удивлён, узнав, что далеко не все жёны партийных лидеров «экипировались» в скромные одежды – гимнастёрки и робы, а с изысканным вкусом, в кра­сивых одеждах Инесса Арманд совершала революцию, и вождь пролетариата был пленён ею, что супруги Молотова и Туха­чевского одевались от «кутюрье» Ломановой, ранее служившей императорскому двору, а жена Луначарского любила дорогие украшения.

Впрочем, кругозор героя весьма специфичен. Его меч­та – стать «монтёром», при этом любимые книжные герои – Спартак, Гарибальди, Овод, а любимая песня – «Слезами залит мир людской». Всё это убе­ждает Павку в необходимости мировой переделки. «Я за такой образ революционера, для кото­рого личное ничто в сравнении с общим», – подытоживает он свои убеждения.

Вспомнив перипетии романа «Как закалялась сталь», столк­нувшись с попытками реани­мировать интерес к этому про­изведению сегодня, невольно задаёшься вопросами. Напри­мер: должен ли человек, кото­рому дарована единственная жизнь, отдавать её без остатка, целенаправленно, государству и обществу, не оставляя себе ничего взамен и обрекая себя на аскетическую судьбу? Возможно ли такое в век космических ско­ростей? Как бы этот герой с его законами жестокой классовой борьбы вживался в нашу дей­ствительность, где всё так пере­воротилось, духовно обесцени­лось и общество взяло курс на согласие и примирение?

Лично мне представить тако­го ортодоксального Павку весьма проблематично. Нет в нём томле­ния духовной жажды, той «свя­тости», которая делает личность неординарной и необходимой во все времена. Как тут не вспо­мнить Ф. Достоевского: ему ещё нужно «выделаться в человека», научиться «чувствовать» сре­ду в незнакомом и таком угро­жающе зыбком техногенном мире. «Железная схватка» здесь исключена. Пройдя через ХХ век, революция утратила своё поло­жительное значение. Её мифы потускнели: народ стал другим. И всё-таки Россия – страна неожиданных возможностей.

В одном из социсследований к 100-летию Октября модели­ровалась ситуация: «Представь­те, что Октябрьская революция происходит на ваших глазах, что бы вы стали делать?» На вопрос ответили «поддержали бы» – 12%, «отстранились бы» – 33%, «уехали бы за границу» – 14%. «Будителями» общественного сознания Павкам уже не стать, однако «страсть» к «неслыхан­ным переменам» и «невиданным мятежам» остаётся. Как говорит­ся в таких случаях, не приведи господи. Закладывать мину под общественный фундамент опас­но. Ещё одной революции Рос­сия не выдержит.