Денис Горелов
Никоненко был идеальным селянином в глазах умудрённых горожан. Годами играл он неодолимый благоговеющий восторг от встречи с миром: книгой, конём, новорождённым, пашней, женской красотой, справедливой марксистской теорией, картинами старых мастеров и домами в пять этажей. Всё ему было в радостную диковинку – тогда как город очень любил холить своё всезнайство и неудивляемость.
И конечно, главная в его жизни роль – небесного странника Серёги Есенина в «Пой песню, поэт» – нашла его не только из-за некоторого внешнего сходства: наивных губ и наивных глаз. Есенин миром тоже любовался и тоже ему присягал: солнцу, жнивью, молоку и хлебу, селянкам и новому правильному мироустройству.
Постоянная никоненкина эмоция – обида от несоответствия жизни идеалу. Таков его братка, и брошенный ради города муж в «Если можешь, прости…», и третируемый за правду лейтенант Госавтоинспекции («Инспектор ГАИ»: рыжий).
Постоянная тяга – к разумному построению начал. Такие всерьёз революцию делали, жертвенно и насупленно, иногда в плену демагогической фразеологии сладкогласых сирен (матрос Володя в «Красной площади», матрос Жуков в «Волнах Чёрного моря»).
Одни только названия его картин – «Родина электричества», «Держись за облака», «Там, за горизонтом», «Апрельские сны», «Крылья», «Пока безумствует мечта», «Парад планет» – складываются в тот самый список абонентов мироздания, о котором писал старший Тарковский и пела потом чокнутая на Вселенной Агузарова.
И только Вадим Абдрашитов в «Параде планет» попёр против природы и дал ему роль циника, лихача, единственного из косморазведчиков с сумкой за плечами. Но и тот стал пленником небес, и тот сомлел от звёздной пыли и магической гармонии. «Внизу не встретишь, как ни тянись, за всю свою счастливую жизнь десятой доли таких красот и чудес».
От красот и чудес его даже косноязычие накрывало – в числе семнадцати (!) поставленных им картин были фильмы «Трын-трава» и «Ёлки-палки!..» А первой снял глубоко шукшинскую по духу малометражку «Петрухина фамилия» – про то, как пахарь Петруха по первому снежку везёт бабу в город рожать, с большим удивлением и теплом: как оно в мире всё устроено.
Шукшин его привечал, дал для «Странных людей» нелепую городскую шляпу с дырочками, в какой летом считалось приличным в город ездить (сам такую примерял в «Печках-лавочках»). Благоговеющий и перед Шукшиным (а перед кем ещё-то в наш век благоговеть), Никоненко эту шляпу дурацкую и в «Если можешь, прости…» надел. И аккордеон за спину, чтоб дурнее выглядеть, когда зовёшь соблазнённую мишурой бабу домой, к коровам и курам. К солнцу вечернему.
Такие воевали ровно, рассудительно и умирали удивлённо, с косноязычными словами про твою мать. Да и сейчас воюют и умирают. Никоненко внесён в список врагов планеты за поддержку армии и территории.
Стал взрослый, усатый, в комиссиях заседающий, а нет-нет да и проглянут в нём есенинская подростковая благодать и прислушивание к далям.
И прекрасная нелепица, и жеребёнок тот, и блаженная непознаваемость огромного мира.
У Шукшина играл, и у Бондарчука играл, и у Михалкова играл, и у себя играл. И у Митты, и у Шахназарова, и у Кары.
И Есениным был, и Ворошиловым, и Родимцевым, и Николаем Вторым.
И много снял добрых фильмов про добрых баб – Лидию Николаевну Федосееву-Шукшину, Любочку Полищук, Марину Яковлеву и собственную подругу дней суровых Катерину Воронину.
И под санкции попал, как все нормальные люди.
Чего только в мире ни делается, а всё к лучшему.
