Из сегодняшнего дня отвечаю ему: конечно, не каждому (Светлана Евсеева когда-то в отчаянии написала: «Поэты умирают без любви!»), но тебя Господь не обошёл Своей милостью. Он дал тебе Марианну; благодаря и ей твоя «несбыточная сирень» ни на миг не увядает; ты Марианну предвидел, долго и тяжко вы шли друг к другу. Да, тяжко. Даром ли «тихую лирику» разрывал крик из-за колоды, лёгшей на прах его мук! Ночами в горах, в Квишхети, под свирестенье цикад он в сердцах мог вдруг открыться пронзительнейшими строчками: «Это удивительно! Я один… / Хорошо качается снежный мрак… / С малых начиная, до больших седин / доживу и сдохну, не заметив как». И ещё: «В минуту давнюю, не дорогую, / глаза случайным блеском ослепя, / я ждал тебя, когда я ждал другую, / возможно, где-то около тебя…» Это было темой многих наших разговоров – и высоко над Курой, в Боржомском ущелье, и в Переделкине. В нём душа росла, «не убывая, как цветы, что некому дарить». Он боялся, что на рубли разменяет листву, на гроши капель, хотя ему «хотелось всего-то любви да единственной в мире души». Марианна, которая знала наизусть его стихи, дыша ими в далёких странствиях и даже у египетских пирамид, пришла наконец к нему, отказавшись от всего, чем окружали своих жён советские вельможи, – от заграничной роскоши, шикарных вилл и лимузинов, когда она, по её признанию, проживала чужую жизнь. Пришла к тому, кто был, как всегда, искренен, говоря: «Упаси меня от серебра / и от золота свыше заслуги. / Я не знал и не знаю добра / драгоценнее ливня и вьюги». Одиннадцать лет их бездомной любви, отразившейся в «гербарии сырых тротуаров», «под ветром большой синевы», уносящем «зонтик лимонного цвета» той, кого он не мог забыть. Все любители поэзии знали наизусть строки надежды и грусти: «А мне надоело скрывать, что я Вас люблю, Марианна». Москва толковала об этом романе – кто с недоумением, кто с сочувствием и потрясением.
Встречаясь, они бродили по Москворечью, по набережным, по улочкам с дворами, полными таинственною глубиной, по Рублёвскому монастырю, шли к Третьяковке, к дому, где им предстояло жить. Володя был запущен, как заброшенный сад, был подавлен нескладицами своего бытия, из-за которых в нём вспыхивали приступы «русской болезни». И всё же Марианна не могла ни на шаг отступить, видела, как он нуждается в ней – ошеломительно красивой и отзывчивой на то, что сделало Соколова Поэтом Всея Руси. А он всё больше постигал её. И говорил мне восторженно о её учёбе в МГУ, о её дипломе «Эпические мотивы в творчестве Римского-Корсакова», о её фольклорных экспедициях по Ярославщине и Заонежью и самых первых литературных опытах, о том, как она совсем юной возглавила музей А.П. Чехова на Садовом кольце… Он гордился её творчеством, потому что она работала взыскательно, вдохновенно; мгновенно разошлись её книги «Я увидела тебя» (М., 1990), «Последний сад (сборник эссе о Чехове)» (М., 2000), её переводы молодых грузинских поэтов, карачаевки Назифы Кадиевой, поляка Виктора Ворошильского, македонских поэтов.
Легко сказать: Марианна, ставшая Володиной Музой, возродила его к жизни и вечной поэзии. Но на деле это было очень и очень нелегко, это было подвигом, который никак не состоялся бы у «людей, обделённых любовью». Этой самой любовью дышат даже её эссе, её телефильмы о Чехове («Всего четыре года», «Посылаю Вам пьесу», «Чайка на занавесе», «Сахалинские страницы»), о Соколове («Однажды я назвал себя поэтом»)… Немало сделано ею для увековечения памяти Володиного дяди – замечательного писателя Михаила Козырева , в связи с чем она заметила: «Соколов, уже переживший первые свои трагедии, был в сорокалетнем возрасте признанным, почитаемым мэтром поэзии. Козырев же в этом возрасте горестно ощутил, по его собственному выражению, «таянье славы» – запреты, зависть, замалчивание. Как говорится, разные судьбы. Но и – удивительная общность, мистические совпадения, «жгучая» лирическая связь. Трепещущая «связующая нить» времён и событий». Марианне удалось каким-то чудом разыскать рукопись романа Козырева «Девушка из усадьбы», считавшуюся утерянной. Это была настоящая литературная сенсация. «Представляешь, – говорила она, – вот у меня в руках эта книга, завёрнутая в бумагу, в красной обложке!..» Остаётся надеяться, что труды Марианны Евгеньевны окажутся не напрасными и роман, к которому ею уже написано предисловие, будет наконец-то издан.
…Для меня были праздником дни, когда я проведывал Марианну и Володю, особенно в Переделкине. Атмосфера их романтического бытия красочно передана в телефильмах «Мастер и Марианна», «Весна в Лаврушинском» и других. Объектив заглядывает в окно, а в освещённой комнате – чаепитие: за столом ведут неспешную беседу Володя, Нина Петровна (матушка хозяйки дома) и сама Марианна. Не об этом ли мечтал Соколов? Ну вот хотя бы: «Заручиться любовью немногих,/ отвечать перед ними тайком/ в свете сумерек мягких и строгих/ над белеющим черновиком…» Володя был счастлив, хотя его (я видел) преследовал неотвязчивый недуг. Помню тот печальный день, когда они с Марианной пришли на поминки трагически погибшего поэта Бориса Примерова. Жаль, что слова Соколова, произнесённые им тогда, никто не записал. Они были поразительными. А с каким чувством прочитал он строки Примерова: «Я умер вовремя – до света. И ожил вовремя – к утру…» Мне кажется, что Володя уже тогда чувствовал свой уход; в его голосе ощущалось астматическое задыхание, но он до конца дочитал стихи Бориса. Надо было видеть, как Марианна смотрела на своего Володю, вся – тревога, вся – любовь, вся – преданность. Если б не она, если бы не поддержка её добрых друзей, не был бы так быстро открыт музей Владимира Николаевича Соколова при библиотеке в Лефортове, не проводились бы Соколовские чтения в день рождения поэта и в день его памяти, не выходили бы в наше кризисное время его бессмертные книги.
Думая обо всём этом, я написал в честь моей любимой подруги три строфы: «Что в Лаврушинском сейчас? /Как живёшь ты, Марианна? /Снишься мне – и всякий раз/ неожиданно и странно. /В Переделкине твоём/ – всплеск кленовых междометий. /Но идём мы не вдвоём: /рядом с нами некто третий./ С нами он – и там, где Блок./ Пусть невидимый – до срока. /Значит, я не одинок. /Значит, ты не одинока».
Это ей, всё такой же молодой и такой же очаровательной, посвящается тост её Поэта, её Володи:
Прощайте, и дни и часы
Доверчивости и опаски.
Нельзя! Но я выпью росы
За Ваши Анютины глазки.
