Осколок солнца

Одна из газет в начале нынешнего века, когда он уже из жизни ушёл, но в большой поэзии закрепился, писала о нём: «Борис Рыжий – поэт известный, но, слава Богу, немодный, так как боль никогда не войдёт в моду».

«Одному из самых талантливых поэтов молодого поколения и необычайно привлекательному человеку», как писал о нём Александр Кушнер, Борису Рыжему, исполнилось бы в этом году 46 лет, то есть в прошлом году была «дата», которую отметили скромно, разве что в Москве прошёл видеомост с Екатеринбургом. Однако до сих пор его не только любят, но и спорят о нём, не только ставят на пьедестал словесности, но и ищут место поскромнее и попроще. Особую отметину оставила на его творчестве стремительность жизни.

Его мироощущение постепенно приобрело не заданный, а «превышенный» объём, талант – «недозволенную» скорость, и ускорение не давало остановиться, и даже хотя бы перевести дух просто бы не получилось. Финал его короткой жизни трагичен и узнаваем.

Но его творческое существование длится, «вопрос» его творчества будто бы и не закрыт, а финальная строфа отсутствует.

«…Можно лечь на тёплый ветер и подумать-полежать: / может, правда, нам отсюда никуда не уезжать?..» – он едет «на крыше паровоза в город Уфалей… щуря детские глаза», а его читатель вместе с ним – чтобы рядом «лечь на синий воздух и почти что полететь»… Куда же он хотел уехать и зачем?..

Родился Борис Рыжий в 1974 году в индустриальном Челябинске, в детстве с родителями и сёстрами переехал в Свердловск. Женился рано и счастливо, на своей школьной любви Ирине Князевой. Школьником исписывал своими стихами стены и большие листы ватмана. Дома на балконной стене нанёс маркером стихи любимых поэтов: Заболоцкого, Блока, Мандельштама, Ахматовой… вписав туда заодно и себя.

Вопреки расхожему мнению, Рыжий по естеству своему был скорее вдумчивым книгочеем-домоседом, чем «громогласным бунтарём», хотя сочинял «страшилки» про себя. Он любил книги, изысканный мир классической поэзии, почитал литературу осмысленную и видел себя в ней отнюдь не пришлым незваным гостем.

Как истинный поэт, Рыжий существовал сам по себе, вдали от всех и одновременно рядом со всеми, как «осколок солнца на востоке». Он жил вдали от двух столиц, но явно ощущал всю огромную страну тех лет. Всю разом. Преступную и блатную: «Только справа соседа закроют, откинется слева: / если кто обижает, скажи, мы соседи, сопляк». И возвышенно-поэтическую: «…читаю «Фантазию» Фета – / так голос знаком и размер, / как будто, как будто я где-то / встречал его».

Беда и счастье в том, что он искренне любил и жалел «сына человеческого», достойного и недостойного, продолжая тем самым великую миссию русской поэзии. Искренне каждому – в том числе далёкому по времени читателю – адресовал свои последние слова: «Я всех очень любил. Без дураков».

Конечно, Борису Рыжему надо было бы выстроить некий верный литературный план, проложить дорогу и мирно двигаться себе от премии к премии, от победы к победе, к славе и признанию, пожиная время от времени и плоды социально устроенного быта вжившегося в обстоятельства литератора: в меру счастливого, в меру любимого критиками, отмеченного, как положено, и завистью, и славой, мирно стареющего посреди предложенных ему обстоятельств литературной тусовки.

Но он часто видел впереди не лавры замечательного поэта, не медные трубы ему вдалеке гремели – он видел нечто пугающее и трагическое: «Сначала все покинут, а потом / Продам все книги. / Дальше будет холод, / Который я не вынесу».

Да, он получил «Антибукер» (особый, «за дебют»), вот-вот его должны были наградить ещё одной премией («Северной Пальмирой»). Его печатали в толстых журналах, вышла книга. Рыжего знали, высоко ценили замечательные поэты, в том числе первого ряда: Александр Кушнер, Евгений Евтушенко, Сергей Гандлевский, Евгений Рейн. Тем не менее что-то перевесило, внезапно надорвалось.

«Он был человек образованный, человек глубокой мысли, и одновременно он нёс в себе всю надломленность, обречённость, трагичность времени – и за это поплатился. Это и был разрыв времени, вывих века…» – сказал Евгений Рейн. Возникло столь знакомое русской литературе опасное напряжение, когда задача кажется неуловимо-неразрешимой.

«…В жилах пульсирует поток неблагополучия всего мироустройства, вселенское сиротство, поверх себя самого и быстротекущей действительности…» – написал в книге о Борисе Рыжем поэт и прозаик Илья Фаликов.

Большое признание «беззащитно бескожего» (эпитет Евгения Евтушенко) Бориса Рыжего по сию пору – именно от того, что он в итоге «никуда не поехал». Не успел или не захотел. Его дар не перешёл в бронзу, остался живым и подвижным – как «тёплый ветер» и «синий воздух», он естественно и просто перелился в доказательство, в «оправдание человеческой жизни», в описание того «высокого сожаления, объяснить которое, выразить можно только стихотворением».