Олег Нехаев
– Мальчик может взять чашку Чехова, – добродушно сказала смотрительница музея, обращаясь к моему отцу, и тут же, уже мне, последовало её решительное указание: – Бери! И пусть у тебя навсегда останется воспоминание об этом дне.
Хорошо помню, как вскоре приятно муркнул затвор фотоаппаратика «Смена».
От Таганрога мы тогда жили километрах в ста. И отец привёз меня в этот город, чтобы я впервые увидел море. Но больше всего мне запомнилась встреча с Чеховым. Потому что его домик, побелённый извёсткой, был очень похож на наш. Такие же зелёные ставни, внутри – уютные комнатки с низкими потолками, на крыше – чердачок с будто игрушечной дверкой.
В нашей домашней библиотеке на полках стояли сборники чеховских рассказов, тёмно-зелёный томик его писем и ещё какая-то книга о нём самом. И всё это я прочитал.
С той поры из всех писателей ближе у меня никого не было. А когда узнал, что Чехов несколько раз упомянул в своих произведениях древний и легендарный курган Саур-Могилу, который был виден в степи чуть ли не с порога нашего дома, он стал почти родным человеком.
И тихими летними вечерами я взбирался на тёплую крышу сарайчика и так же, как пастушок из его рассказа «Счастье», «лежал на спине, положив руки под голову, и глядел вверх на небо, где над самым лицом тянулся Млечный Путь и дремали звёзды».
Впоследствии все те, кто холодно относился к Чехову, воспринимались мной с полнейшей отстранённостью.
Опасный человек
Уже когда я жил в Сибири, у меня произошло душевное сближение с известным прозаиком Виктором Астафьевым. Его при жизни вовсю величали классиком. И вдруг услышал от него мимоходом: «Мне Чехов совсем не близок».
«Как же так?!» – вскричало всё во мне. Как? И хотя наружу моё возмущение не выплеснулось, но удила я закусил тогда крепко. Правда, ненадолго. Об этом хорошо говорило и название моей книжки, которая вышла впоследствии в знаменитой серии «ЖЗЛ», – «Астафьев. Праведник из Овсянки».
Тогда же произошло и дополнительное разочарование.
Книгу «Зрячий посох» Астафьев не мог издать десять советских лет. Он категорично не соглашался на цензурные сокращения. Но помогла перестройка. И мне было очень интересно занырнуть в опубликованное содержание, чтобы понять, чем же он в нём так дорожил. А в тексте был его диалог с самим собой и с вдумчивым литературным критиком Александром Макаровым.
В этой книге Астафьев описал и разговор, в котором он вновь заявил о категоричном неприятии Чехова:
«– Я его не люблю и вяло читаю.
– Да вы что?! Шутите? – воскликнул Макаров.
– Нет, не шучу, Александр Николаевич, считаю этого классика скучным, однообразным нытиком. Из пьес его приемлю только «Иванова», из неё, по-моему, и выросли все остальные его пьесы. Из прозы – «Степь», «Каштанку», «Ваньку Жукова» да «Человека в футляре».
– Да как вы можете! Провинциал! – вскричал Макаров. – О нём, о Чехове, эшелон литературы написан, им зачитываются во всём мире!..
– Знаю, – отвечал я. – Хорошо об этом знаю.
– Вот. А вы?
– Что я? Что, мне тут же и менять своё мнение, что ли? Толстому вон Шекспир не нравился…
– Так то Толстой!»
И вот тут-то Астафьев добавляет то, что во многом раскрывает его характерные черты, которые идут из его сиротского детства, из периода бродяжничества, когда его били за то, что он никак не мог научиться воровать. И это обострённое чувство справедливости, трепетное отношение к доброте, постоянно заявляло о себе его пронзительной трепетностью.
Когда я беседовал с Астафьевым в больнице, а разговор был долгим, он трижды по разным поводам сказал: «Самый большой грех перед Богом – неблагодарность».
Вот и в разговоре с Макаровым он возразил с возмущённой прямотой:
«– А зачем ваш Чехов бедного провинциального учителя обкакал, если он таким добрым был?
– Какого такого учителя? Что вы мне голову морочите! – вскричал Макаров.
– А вот какого!»
И Астафьев достал заметку, присланную ему, как он указал, кем-то из Тульской области. Текст был опубликован под заголовком «Человек в футляре» в газете «Заветы Ильича» города Кимова. В ней цитировалась статья из другой газеты под названием «Приазовский край» от 1903 года. Якобы в одном из её февральских номеров было опубликовано следующее: «На днях схоронили инспектора Таганрогской мужской гимназии Александра Фёдоровича Дьяконова. Та самая гимназия, где учился Чехов, и тот самый инспектор! Да-да, прототип «человека в футляре».
Дальше цитирую текст из газеты «Заветы Ильича» об этом самом Дьяконове, приводимый Астафьевым: «…Когда он умер, то оказалось, что свои сто тысяч он завещал народному учительству, а оба своих дома – под городское училище. По словам нотариуса, у которого хранилось завещание, Александр Фёдорович говорил:
– Ну зачем деньги были нужны мне, одинокому человеку? Я мог прожить и без них. Я думал о бедном учителе. Вот кому нужны-то деньги».
«– Ну как? – припирал я примолкшего критика к стене, – пишет Астафьев о разговоре с Макаровым. – Хорошо было Вашему любимому писателю! А напиши-ка сейчас кто из нас подобное – всё советское учительство в дыбы поднимется: «искажает действительность», «грязью облил благородную профессию!», «надругался над светлыми чувствами!»
– Опасный вы человек! – махнул на меня рукой Александр Николаевич. – Опасный и коварный. А до Чехова вам ещё расти да расти. На старости лет ещё плакать будете над его страницами…»
И вот тут и начинается моё исследование неведомого мне Дьяконова и его поступка. Причём к этому времени я уже не один раз видел полутораэтажный дом в Таганроге, где почти полвека прожил упомянутый преподаватель и инспектор гимназии. На стене с давних пор была прикреплена табличка, свидетельствовавшая, что хозяин дома как раз и послужил прообразом злополучного Беликова из «Человека в футляре».
Стал искать в архивах указанную газету «Заветы Ильича». И не нашёл её. Не было вообще никогда такой в Тульской области. Досадно было вдвойне. И из-за впустую потраченного времени, и из-за Астафьева, не проверившего источник информации. Дальше попытался отыскать означенный «Приазовский край», откуда якобы было почерпнуто главное о благородном поступке.
Долго и очень внимательно читал все февральские номера этого ежедневного многостраничного дореволюционного издания. А в нём – сплошной текст без фотографий. Буковки мелкие, будто пшено, рассыпанное по столу. А в итоге – раздражённое разочарование. Не обнаружилось в подшивке процитированного текста.
Решил глянуть: а есть ли вообще упомянутый Кимов, где якобы печатались несуществующие «Заветы Ильича». Только и города такого тоже не оказалось. Но случайно промелькнул какой-то похожий Кимовск, названный в честь Коммунистического интернационала молодёжи. На всякий случай поинтересовался газетой, выходившей здесь в советские времена. Она называлась… «Заветы Ленина». И вот как раз в ней и был напечатан искомый текст.
Теперь требовалось разобраться с первоисточником. Мой поиск стал походить на детскую игру в «испорченный телефон», в которой с каждым нашёптыванием невольно искажалась изначальная информация.
Только что оказалось искажённым? Год или месяц смерти учителя? Или неправильно была указана сама газета?
То есть перво-наперво мне нужно было установить, когда в действительности завершилась земная жизнь Александра Дьяконова. И уже от этой отправной точки следовало продолжать дальнейший поиск какого-нибудь о нём упоминания.
И пошёл слух
Тогда ещё не был развит Интернет так, как сегодня, и по ложному следу меня с лёгкостью направило одно из полных собраний сочинений Чехова Академии наук СССР, сообщившее, что Дьяконова не стало «около 1906 года»… Поверив этому, я начал просматривать газетную подшивку за этот период. Выяснилось, что зря. А чеховед, ростовчанин Михаил Громов, ещё больше ввёл меня в заблуждение. Он уверенно заявил в написанной им биографии Чехова следующее: когда опубликовали «Человека в футляре», инспектор Дьяконов был «к тому времени уже умерший». А на самом деле, как мне всё же удастся выяснить, был он в то время ещё в добром здравии.
То есть, если вспомнить, что «Человека в футляре» опубликовали в 1898 году, можно с большой долей уверенности утверждать, что Дьяконов его читал. Иное представить трудно. Потому что этот рассказ сразу вызвал активное обсуждение. В том числе и среди критиков. У одних он вызывал смех из-за чудаковатого героя, а другие видели в содержании отражение серьёзных общественных проблем. И именно с этого времени, особенно в Таганроге, стали вовсю судачить о том, черты каких обывателей воплотил Чехов в своих персонажах. Один из них, как и в рассказе, всегда ходил с зонтиком и в калошах. Вот тогда и пошёл слух, что Беликов полностью списан с Дьяконова. И последнему пришлось ещё целых пять лет жить при такой «славе», которой невольно наделил его бывший ученик Антоша Чехов.
Когда же Дьяконова похоронили, будто специально тут же вновь напечатали огромнейшим тиражом «Человека в футляре». А через несколько месяцев ещё и поменяли в Таганроге название улицы, где жил раньше Дьяконов. Теперь она стала именоваться улицей… Чехова. А уж когда прикрепили табличку на его доме о прототипности… От такого можно было и в гробу перевернуться.
Как бы там ни было, а сравнения с Беликовым никому не пожелаешь. Этого учителя «мёртвых языков» писатель наделил невероятным скупердяйством. И лицо у него было похоже «на морду хорька». И сам он был ретроградом из ретроградов, не терпевшим никаких отклонений от циркулярных норм. Себя он тоже строго удерживал в панцирной скорлупке ограничений из принципа: «Как бы чего не вышло». И постепенно стал надзирателем над местными нравами, считая долгом докладывать начальству обо всех не понравившихся ему проявлениях.
Коллеги Беликова пребывали в опасливом смятении: «Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя, народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нём кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять – пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…»
Никто не знал, что Беликов, вовсю желавший «уберечься от внешнего мира», тоже всего боялся: «Ложась спать, он укрывался с головой. И ему было страшно под одеялом».
С трудом, но я всё же нашёл точную дату кончины Дьяконова. Это случилось 3 марта 1903 года. И тут же занырнул в подшивку нужного периода. К этому времени некоторые корреспонденты «Приазовского края» казались мне уже хорошими знакомыми. Кстати, Чехов постоянно читал эту газету. И не раз просил пересылать её в места его переездов.
Тогдашнюю жизнь в Таганроге постоянно освещал некий Шиллер. Подписывался он всегда без имени. Это был въедливый, иногда даже язвительный журналист, дотошно отражавший приморскую обыденность. Во многом благодаря его публикациям мне удалось ещё глубже занырнуть во всё то, что связано с этой историей.
Едкая насмешка
Как известно, Чехов категорично избегал пояснений о существовании каких-либо прототипов его персонажей. Никогда не заявлял о тождественности Беликова Дьяконову. Но последнего при этом ни разу не помянул добрым словом. И в то же время никогда его и не забывал. Тот будто всё время сидел занозой в его памяти.
В самом начале своего писательства, в 1881 году, Чехов опубликовал коротенький рассказ «И то и сё». И в нём был задействован грубоватый инспектор, бесцеремонно прогоняющий с улицы влюблённую парочку на урок латинского. И звали его по имени-отчеству точно так же, как и Дьяконова. То есть это был своеобразный привет Таганрогу от будущей знаменитости.
Во время встреч Чехова с земляками Дьяконов привычно упоминался в насмешливых выражениях. Его именовали давними прозвищами: «сороконожкой» и «серым пальто». Отсутствовали о нём благостные строки и в его письмах. В апреле 1887 года Чехов пишет из Таганрога своим родным: «Скучнейшие дни. Холодно и пасмурно… Дьяконов по-прежнему тонок, как гадючка, носит коленкоровые брючки и сковороду вместо картуза». А следующее сообщение было отправлено в 1902 году из Ялты давнему знакомому Александру Вишневскому: «Нового ничего нет, всё старо, как А.Ф. Дьяконов». Кстати, тогда бывшему инспектору, давно вышедшему на пенсию, было уже под восемьдесят.
Может, воспоминание однокашника Марка Рабиновича приоткроет причину явного нерасположения Чехова к Дьяконову?
В своих записках тот поведал, что в четвёртом классе «ученик Антон Чехов» вдруг взял и написал «едкое четверостишие» на инспектора Дьяконова. И оно было опубликовано в рукописном журнале, который редактировал старшеклассник Грохольский. «Вышло два номера. Начальство пронюхало и приняло меры». Наверняка был скандал. Скорее всего, с длительным нравоучением Дьяконова, которому это было свойственно. Возможно, последовало и заключение на несколько часов виновника в «карцер» – комнатку под лестницей. Такое наказание в гимназии было тогда типичным для провинившихся.
Вот и вопрос: не стала ли та реакция учителя на едкую насмешку Чехова основой для остросюжетного поворота в рассказе «Человек в футляре»? Ведь в нём переломный момент наступает, когда «какой-то проказник нарисовал карикатуру» на Беликова? И она «произвела на него самое тяжёлое впечатление». И тем самым поспособствовала его гибельному крушению. И обличитель-рассказчик не смог сдержать своего восторга по поводу смерти Беликова.
Был у Чехова и ещё один повод обозлиться после случая с «едким стихотворением». Его тогда оставили второй раз на второй год. Оставили, казалось бы, справедливо: не перевели в следующий класс по причине неуда по «мёртвому языку». Греческий не дался ему даже при летней пересдаче. То есть Антона отцепили от класса, как вагон от поезда, заставив целый год прозябать в гимназическом тупике. Причём на виду у всех прежних однокашников.
А уже через месяц и того хуже: его перестали вообще пускать на занятия. Семья не смогла оплатить обучение в гимназии. Его отец обратился с милосердным прошением к руководству об освобождении от уплаты сразу за двух сыновей. Но вскоре был вынужден с сожалением сообщить домашним: «Одного только Мишу освобождают».
Через месяц-другой деньги всё же нашлись и для старшего. Но как нашлись! Их собрали на благотворительном вечере в пользу беднейших учеников. И теперь все знали, что Антон – сын разорившегося лавочника. Навряд ли такое можно забыть.
Больше на второй год он не оставался. А два последних класса доучивался уже на деньги, заработанные собственным репетиторством. У него тогда не осталось другого выбора. Отец, спасаясь от долговой ямы, тайно бежал в Москву.
Именно его младший брат Миша – Михаил Чехов – как раз и стал первым биографом своего знаменитого брата. С позиции очевидца он уверенно напишет о Дьяконове: «Это была машина, которая ходила, говорила, действовала, исполняла циркуляры и затем сломалась и вышла из употребления. Таков был прототип Беликова, героя «Человека в футляре».
И до сих пор литературоведы и экскурсоводы приводят это мнение как важнейшее свидетельское доказательство истинной прототипности. Но есть тут одна закавыка. Младший брат мог свидетельствовать о Дьяконове лишь с позиции первоклассника. Дальше Миша Чехов уже не учился в Таганрогской гимназии. Был отвезён в Москву, и вся его последующая жизнь проходила не в родных краях.
Кто-то скажет: к чему сейчас ворошить прошлое, не имеющее никакого отношения к дню сегодняшнему? Может, всё же для того, чтобы мы не расчеловечивались?
Незабвенному учителю
Однажды мне показали, среди бурьяна и мусора, разбитое надгробие. Его остатки валялись на старом Таганрогском кладбище ещё с советских времён. Памятник был массивным, сделан из чёрного лабрадорита, в виде дерева с отпиленными ветвями. Вот его-то и сбросили с массивного постамента. И видно было, что били затем по нему со всей силы. То ли молотом, то ли ломом. Поотбивали края. Полностью уничтожили огромный каменный крест.
И только несколько лет назад огрызок-надгробие подняли на постамент. На нём до сих пор хорошо читаются остатки надписи: «Незабвенному Александру Фёдоровичу Дьяконову. Благодарные учителя». В архиве обнаружил следующее: деньги на этот памятник собирали преподаватели начальных классов и установили его в 1909 году.
Нетрудно предположить, что надгробие уродовали не примитивные варвары, а образованные. Советской школой они были обогащены знаниями о рассказе Чехова. В те времена мерзкого «человека в футляре» обсуждали и клеймили в обязательном порядке как уродливое наследие царизма. И если в других местах этот персонаж воспринимался выдуманным, то в Таганроге его образ отождествили с реальным человеком. О чём и свидетельствовала мемориальная табличка на доме, сообщавшая только об этом.
Даже если уверовать, что над памятью Дьяконова глумились ничего не знавшие о нём отморозки, то долго валявшиеся остатки разбитого надгробия явно свидетельствовали о безразличии просвещённых таганрожцев к памяти этого человека. Или, может, он действительно был совсем никчёмным человеком и ярким воплощением ужасной педагогики? И получил то, что и заслужил?
Продолжение в следующем номере