Парень из нашего

Елена Сазанович, писатель, драматург, сценарист

«Проклятая привычка! Она меня погубит!..» Он глубоко затянулся  своей знаменитой трубкой «стекающей каплей». Или уже?… «Да полно! Мне нет ещё и 64-х. А если и так. Да разве по метрике отсчитывают жизнь человека? Война идёт год за два. «Живые и мёртвые» – ещё надо удвоить. Фильм «Шёл солдат» – тоже нелёгкая ноша… Нет, мне сейчас 87 и не меньше…» Константин Симонов грустно улыбнулся. Всегда хочется думать, что живёшь гораздо дольше, чем по календарю.

Конечно, дольше! Не скромничайте. В разы. Столько сделано, что в рамки человеческой жизни не вписывается. Человек-эпоха. Размах  личности невообразимый. Может, потому что у него со временем были свои счёты? Он знал его счёт и знал, как оно течёт. Точнее – бежит, спешит, летит. Но у Симонова на всё хватало времени! На творения, на чтение, на выступления. На застолье, на дружбу, на любовь. На руководство Союзом писателей, на редакторство, на депутатство, на партийную работу, на командировки. И на помощь всем, кому он в силах был помочь. Множество орденов, медалей, премий, включая Ленинскую и шесть Сталинских. Может, поэтому ему с молодости сопутствовал успех. Он «Дни и ночи» жил на высокой скорости. Которая любого могла свалить с ног. А он был с ней – нога в ногу. И среди «Живых и мёртвых» выбирал живых.

«Счастливчик», – шептались у него за спиной. Впрочем, он этого и не отрицал. Его поколение было счастливо тем, чего нам уже никогда не понять. И по тем же масштабам пришлось ему и его поколению заплатить. В оттепель и в перестройку им не простили ни глубины таланта, ни размаха личности.

«Если бог нас своим могуществом После смерти отправит в рай, Что мне делать с земным имуществом, Если скажет он: выбирай?…» (То, что он и его товарищи в раю – сомнению не подвергается!). Последнее время всё чаще эти строчки крутились в голове писателя. Неужели – предчувствие? Совсем износился… Когда он их написал? Подумать только! В 1941 году. В осаждённой фашистами Одессе. В 24 года такие стихи позволительны. Особенно, когда рядом пулями визжит смерть. Да и что было выбирать! Портянки да хромовые сапоги. Железная солдатская кружка да вещмешок. Банка тушонки да фляга с наркомовскими граммами… Им было что выбирать. И они выбрали бой до последней капли. И победу. Они выбрали Родину. Всем смертям назло. Советские от корней. Аскеты и подвижники. Они и потом, после войны, выбрали не материальный достаток. Считая такой выбор ниже своего достоинства. А достоинства у этого поколения было через край. Как и опасностей. Как и мужества. И ниже края – достатка. Как и подлости, предательства и бездействия.

Симонов вздохнул. В рай ещё не хотелось. Да и захватить туда нечего из земного имущества. Ну разве что… Своё послереволюционное детство и отрочество. С его военными городками. Яблочными садами. Развевающемися знамёнами и революционными спорами. Полётами с крутой горы на санках. С его музыкальными занятиями. И живописью. Жаждой чтения, начиная с Брокгауза и Ефрона… С его дисциплиной и чёткостью. Наверное, потому – что из семьи военных. И потому навсегда – с уважением к военному делу. Учёбой в ФЗУ и работой токарем… Взял бы юность, первые литературные опыты и своего «Генерала» – командира интернациональных бригад в Испании Матэ-Залка. С которого и начался его путь в большую литературу… «Парня из нашего города», успевшего повоевать в Испании, захватил бы. Взял бы своё первое боевое крещение на Халхин-Голе. Военкорство в «малой» войне от «Героической Краснознаменной». А позднее – и свою «большую» войну…

Он ворвался в войну, там и фактически на войне прописался. Обострённое чувство совести, потому что всего лишь военкор, а не солдат, гнало его в самые горячие точки. Под пули и бомбёжки. Хотя каждый третий военкор Великой Отечественной погиб на полях сражений. Всего за несколько недель он мог побывать в самой южной и самой северной точках огромного фронта, растянувшегося от Чёрного моря до Баренцева. А в промежутке – увидеть отступление фашистов под Москвой… Он участвовал в боях за Сталинград и на Курской дуге, был в осаждённой Одессе и при прорыве линии Маннергейма. Он ходил на подводной лодке к берегам Румынии. Он летал к югославским партизанам. Он видел страшный лагерь уничтожения людей – Майданек, его крематории и клумбы. Он присутствовал на первом суде над военными преступниками в Харькове. Был свидетелем первой встречи советских и американских войск на Эльбе. И, наконец, видел падение Берлина. И это далеко не всё.

Он знал, что такое война. Знал, что было на сердце у солдата и горьким летом 41-го, и триумфальной весной 45-го… От имени выживших и погибших он имел право говорить. Кричать! И судить. От имени людей девятнадцати национальностей, с которыми столкнулся и подружился на войне. И благодаря которым он окончательно понял, почему мы победили. Мы были вместе. Мы были братьями. Все девятнадцать. И у всех была одна национальность – советский народ.

Да, он знал всё о войне. Которая навсегда осколком застряла в его сердце. Которую он ненавидел. И которая стала его крестом. О чём бы он ни писал. С какой бы темой ни выступал. О чём бы ни думал. И где бы ни бывал. Тень войны так или иначе преследовала его всегда. Он не изменил адрес прописки. И казалось, там, на войне, и остался. В свои неполные 25 лет.

Вместе с «Русскими людьми» – теми, кто принял первые бои. Там, на широком поле. Под низким синим небом. Там, где, наверно, и есть рай. Это был его кусочек земли на Могилёвщине. Который он боготворил. С которого и началась его война. «Даже смерть, если б было мыслимо», он взял бы с собой. Оказалось – мыслимо… Именно здесь, над Буйничским полем под Могилёвом, и завещал развеять свой прах после смерти писатель и солдат, полковник Константин Симонов.

Ту войну не забыть. Не заменить. И не подменить. Хотя история не стоит на месте. Будут и другие герои. И другие памятники. И другие войны… Но та война впервые в истории человечества была истинно народной. Это было не просто военное противоборство. А в первую очередь принципиальное столкновение двух общественно-политических систем. Люди не на жизнь, а на смерть защищали свой строй. Свою идею и идеологию. Свою народную власть. Люди знали – за что воюют и погибают. И только поэтому наша победа была неизбежна. И только поэтому она создала – в том числе – такое уникальное человечное искусство и литературу. Аналогов чему не было и, возможно, уже не будет. Как и аналогов той войны.

Поэтому – да, он «взял бы в рай все опасности». И весь свой успех, и все свои ошибки. «Ни любви, ни тоски, ни жалости. Даже курского соловья» не оставил бы на земле… Вот только будущее он вряд ли бы взял с собой. Если бы знал, что ждёт в будущем. И «Жди меня» было бы посвящено уже не женщине, а – Родине. На которую «столкнёт их Всевышний», потому что не выдержит. Они, пожалуй, даже не успели бы удивиться. Если бы поверили в происходящее. И  не били бы во все колокола. Потому что все колокола оглохли и онемели. Они просто надели бы свои старые военные гимнастёрки. И, без сомнения, нашли бы выход. Всем смертям назло. Конечно, если бы вообще поверили в происходящее.

«Думаешь, только те военные, у кого погоны на плечах? Нет. Военные – это все те, у кого война на плечах…»

Константин Симонов