Анна Артемова
Представьте себе: зелёный бархат, золотое тиснение, готический курсив и Мартин Лютер, переворачивающий мир. А теперь — карточный стол и Пушкин, проигравший собственную рукопись. В фондах московских библиотек книжные сокровища рассказывают истории, от которых перехватывает дыхание.
Жемчужины Некрасовки
Старейшая книга библиотеки им. Некрасова мало что сообщает об истории своего появления, — не отразилось ни издателя, ни места печати, только примерный год выпуска — 1562-1563гг. Трактат Джакомо Бароццио да Виньолы «Правило пяти ордеров архитектуры» определил канон на столетия вперед. В своем труде ренессансный мастер систематизировал и стандартизировал античную архитектуру колонн, сведя к пропорциям построение орденов. Примечательно, что издание стало единственным, сохранившим его портрет, другие изображения автора до нас не дошли.
Если Виньола учил строить, то фолиант «Академия меча» Жерара Тибо (1628г.) учит двигаться. Причём с клинком в руке и геометрией в голове. Тибо обучал благородных мужей испанскому бою при дворе принца Морица Оранского. Но ему было мало практики — он поступил в Лейденский университет, погрузился в математику и пятнадцать лет писал трактат, где поединок — теорема, а клинок — инструмент доказательства. Никакой мистики, чистый расчёт. Над книгой трудились шестнадцать гравёров, среди них — братья Болсверты, ученики самого Рубенса. Развороты с поединками, филигранный портрет автора, гербы покровителей. Не учебник — произведение искусства и тоже хранится в Некрасовке.
От расчётов — к откровению: книга, которая устроила переполох на целый континент — «Псалтырь с пояснениями Мартина Лютера» (1610 г.) тоже можно найти в Некрасовке. Зелёный бархат переплёта, золотой обрез, готическая вязь… К моменту издания Лютер уже полвека покоился с миром, но дело его продолжалось, — Писание пошло в народ, а родной язык выходил из тени латыни и становился литературным.
Фонды Тургеневской читальни
Зал редкой книги Тургеневской читальни хранит издания до 1830 года. Тогда еще не было пропасти между наукой и словесностью, история соседствовала с библиографией, а книга оставалась не просто носителем, а свидетелем эпох. Среди них — «Опыт российской библиографии» Василия Сопикова (1813), первый систематический свод русских изданий, с которого началась отечественная библиография.
Карамзин в этом ряду стоит особняком — не библиограф, не очевидец войны, а историк, который проращивал прошлое в настоящем. «Родословная владетельных князей Российских» (1830 г.) — приложение к его монументальной «Истории государства Российского». Здесь нет ни батальных виньеток, ни библиографической сухости. Вместо этого Карамзин выстраивает живую цепочку преемственности — от князя к князю, от эпохи к эпохе. До сих пор этот труд остаётся одним из ключевых источников для тех, кто хочет понять не просто хронологию, а саму логику русской истории.
Прижизненные и ранние посмертные издания Тургенева — гордость Тургеневской читальни. Среди них полное собрание сочинений в десяти томах, изданное в типографии Глазунова в 1883 году. Плотная бумага, полукожаные переплёты, золотое тиснение по корешку и обрезу. Глазуновы понимали книгу как отдельное искусство — текст и материал здесь неразрывны. Такую книгу хочется листать, хранить, передавать, она становится свидетелем сотен земных лет.
Печатать позволено
В библиотеке-читальне имени Пушкина лежат книги, которым предшествовали не только рецензии, но и драмы. Азартные игры, карточные долги, цензурные запреты, ссыльный статус автора — каждая прошла свой круг. Интересная история связана со сборником «Стихотворения А.С. Пушкина». Александр Сергеевич проиграл рукопись в карты своему приятелю Никите Всеволжскому, её удалось вернуть только через несколько лет, а из-за опалы издать получилось лишь в 1826 году.
Время не щадит бумагу. Но библиотеки научились с ним договариваться. Особый свет, выверенная влажность, инертная среда, в которой старение замедляется, почти останавливается. Самые ценные экземпляры покоятся в огнестойких сейфах, как в броне. Оригиналы выдают только в читальном зале, а в электронном виде — доступно всегда и везде. Так книги продолжают жить — даже когда их не касаются руки.
