Александр Панфилов, кандидат филологических наук
Случаются таинственные истории. История превращения довольно успешного чиновника М. Салтыкова в знаменитого писателя М. Салтыкова-Щедрина – одна из них. Вообще двойные фамилии и псевдонимы русских писателей – тема увлекательная. Бывает, что псевдоним, который становится частью фамилии, имеет в основе своей интригу: или географическое происхождение (Мамин-Сибиряк), или биографическое (Гарин-Михайловский), или свидетельствует о каких-то предпочтениях носителя псевдонима (Новиков-Прибой). Но, как правило, такое «через чёрточку» суммирование происходит по собственной воле писателя. Или не происходит, и тогда псевдоним становится «главным» лицом автора – мы не знаем писателей Пешкова-Горького, Бугаева-Белого, Тетерникова-Сологуба, Горенко-Ахматовой, Лотарёва-Северянина, Ювачёва-Хармса, и пр., и пр.
Салтыковская история – другая, именно что загадочная. Потому что никакого Салтыкова-Щедрина в судьбе писателя не было, а были: реальный человек Михаил Салтыков и писатель Николай Щедрин.
Помнится, в отрочестве я купил в букинистическом магазине один из томов щедринского собрания сочинений 1951 года и очень удивился тому, что на обложке значилось короткое «Н. Щедрин». Такого писателя мы в школе не изучали. На титуле той книги присутствовало уточнение «Н. Щедрин (М.Е. Салтыков)». Если мы нырнём глубже и посмотрим на обложку известного двенадцатитомника, изданного А.Ф. Марксом в начале ХХ века, то там обнаружим: «М.Е. Салтыков (Н. Щедрин)», и это будет повторением формулы, присутствовавшей на обложке первого салтыковского собрания сочинений в 9-ти томах (1889–1890), первый том которого вышел из печати под редакцией Салтыкова. А вот на обложках томов двадцатитомного собрания сочинений, выходившего в 1965–1977 годах и имевшего все внешние признаки академического, мы встречаем «М.Е. Салтыкова-Щедрина», и это неправильно, то есть наше библиографическое разыскание открывает некую необъяснимую загадку. Насколько она принципиальна, выяснять сейчас не будем. Но она есть и самого Салтыкова, на наш взгляд, вряд ли бы порадовала.
Выбор псевдонима М. Салтыковым был вынужденным. Эта история связана с некоторыми неприятными поворотами жизни писателя, случившимися с ним в достаточно ранней молодости.
Некоторые факты. С 1838 по 1844 год Салтыков учился за казённый счёт в Царскосельском лицее, попав тем самым в пушкинский «след» (к концу его учёбы Царскосельский лицей превратился в Александровский и переехал в Петербург). Неудивительно, что именно в лицее он начал писать стихи, впервые опубликовав их в «Библиотеке для чтения» О. Сенковского в пятнадцатилетнем возрасте. Увы, стихи эти оказались «кое-какими» по качеству, автор быстро это понял и стал себя пробовать в прозе. Казённокоштные воспитанники лицея брали на себя обязательство шесть лет по получении чиновничьего чина провести на государственной службе. Это важно. Говоря о Салтыкове, мы часто забываем, что литература для него долго оставалась внеслужебным хобби. Он более двадцати лет тянул чиновничью лямку, достигнув на этом поприще довольно «известных степеней» (например, вице-губернаторства в Рязани и Твери) и выйдя в 1868 году в отставку четвёртым классом Табели о рангах, то есть штатским генералом.
Начинал Салтыков службу в 1844 году в Военном ведомстве. Кстати, проживая в Петербурге, он вполне мог угодить в «петрашевскую историю», потому что посещал собрания у Петрашевского, тоже лицейского выпускника, но в какой-то момент они не сошлись во взглядах на то, какие книги следует читать и обсуждать, и разорвали отношения. Беда грянула с другой стороны. В марте 1848 года Салтыков под прозрачным псевдонимом «М.С.» напечатал в «Отечественных записках» А. Краевского «спорную» в политическом отношении повесть «Запутанное дело», месяцем же раньше началась революция во Франции, после чего в общественной жизни России заметно похолодало. В повести Салтыкова обнаружили «вредное направление». Отягчающим обстоятельством стало то, что он пустил повесть в печать без предварительного одобрения вышестоящего начальства, заручиться которым был обязан.
Молодого писателя арестовали и отправили служить в Вятку, где он провёл более семи лет. Прощение Салтыкову вышло только после смерти Николая I, поздней осенью 1855 года. Спустя год с небольшим в «Русском вестнике» М. Каткова были напечатаны острые на язык «Губернские очерки». Написал ли их Салтыков в Вятке или сразу же по возвращении из ссылки – вопрос тёмный, но сама история публикации весьма интересна. Дело в том, что первоначально «Губернские очерки» были переданы И. Тургеневу с предположением поместить их в некрасовский «Современник», однако Тургенев этот текст разругал в крайних выражениях («Это грубое глумление, этот топорный юмор, этот вонючий канцелярской кислятиной язык…») и вернул его автору. Сам Некрасов, уже спустя год, после шумного успеха «Губернских очерков», заманивавший Салтыкова в «Современник», в частной переписке некоторое время отзывался об авторе тоже нелицеприятно («Гений эпохи – Щедрин – туповатый, грубый и страшно зазнавшийся господин»). Это к слову о том, что, как часто утверждается, Салтыков уже в конце 1850-х годов оказался «своим» в «прогрессивном» лагере. Нет, всё было сложнее. Но, возвращаясь к псевдониму, – публикуя «Губернские очерки», писатель решил подстраховаться псевдонимом. Так и появился в русской литературе писатель Николай Щедрин, чьим именем отныне подписывались все художественные вещи, вышедшие из-под пера М. Салтыкова. Происхождение псевдонима до сих пор окончательно не выяснено, на сей счёт существует несколько версий.
Как бы то ни было, живой человек Михаил Салтыков (чиновник, а позже профессиональный редактор) отделился в 1856 году от писателя Николая Щедрина. Характер их взаимоотношений вызывает споры, но то, что лики этих персонажей сильно отличаются один от другого, в современном щедриноведении вроде бы считается очевидным. С живым человеком Михаилом Салтыковым мы можем познакомиться, прочитав многочисленные воспоминания о нём, и полученный портрет, к сожалению, не будет выглядеть слишком симпатичным. Ворчун и грубиян, кричащий страшным криком на прислугу, отчаянный картёжник, любитель спиртного, человек, не чуравшийся циничных разговоров на публике о своих родных и без тени сомнения обзывавший при посторонних свою жену дурой, и т. д. При этом прекрасный редактор, нежно относившийся к своим избранникам, в которых видел будущее русской литературы (к Глебу Успенскому, например), и к своему главному детищу, журналу «Отечественные записки», который он возглавлял в 1878–1884 годах, после смерти Некрасова. И чьё закрытие стало для Салтыкова жизненной катастрофой, настоящим «лишением речи».
Это всё так, но вот с писателем Щедриным такой ясности нет. Стараниями многих поколений отечественных революционеров и щедриноведов его превратили в записного и исключительного сатирика, бичующего язвы «неправильного» общества и зовущего к революции. В этом смысле он как бы поверхностен, сиюминутен, однолинеен и в общественном сознании недотягивает до уровня Пушкина, Гоголя, Достоевского, Толстого или Чехова, решавших «последние вопросы». Да, отчаянная ирония лежит в основе этого писательского характера. Она «генетична», но по большому счёту это всего лишь маска, под которой скрывается великая глубина. У Щедрина есть своя историософия, своя метафизика, своя глубинная боль. Русский культ для него, цитируем, «это культ, в основании которого лежит сердечная боль… Болит сердце, болит, но и за всем тем всеминутно к источнику своей боли устремляется».
Перечитайте его произведения, по заслугам попавшие на «золотую полку» русской литературы («Господа Головлёвы», «История одного города», сказки), но перечитайте не «по-школьному», избавляясь от навязших в зубах «идеологических» оценок. И вы обнаружите в Щедрине великого лирика – почему-то редко вспоминают пронзительные лирические фрагменты его текстов, в которых бьются та самая боль и та самая любовь к этим, по-тютчевски, «бедным селеньям», к этой «скудной природе», к этому «краю», который «Царь Небесный исходил, благословляя». А ещё обнаружите писателя, с юных лет оставшегося романтиком, взыскующего идеала, но очень трезвого, очень катастрофического, очень понимающего, что, увы-увы, идеал в реальной жизни недостижим, хотя это не отменяет попыток его достигнуть. А ещё обнаружите великого мастера слова, который был не только пользователем, но и творцом живого русского языка. В наших речах то и дело звучат его неологизмы («халатность», «мягкотелость», «головотяпство», «злопыхательство» и многие другие) – так, как будто они всегда присутствовали в русской лексике, а не были сочинены конкретным писателем Щедриным. А ведь таких писателей можно по пальцам пересчитать.
Салтыков сильно болел в последние годы своей жизни. Отчаивался, считал себя никому не нужным. «Он простирает руки, ищет отклика, он жаждет идти, возглашать… И сознаёт, что сзади у него повис ворох крох и мелочей, а впереди – ничего, кроме одиночества и оброшенности…» («Имярек» из «Мелочей жизни», 1887 год, за два года до смерти).
Печальный закат. Впрочем, закаты редко бывают радостными, по большей части они печальны. Но – как восклицал роллановский Жан-Кристоф: «Я не боюсь тебя, ночь, ибо ты вынашиваешь солнце!» Другой вопрос – был ли Салтыков религиозным человеком? Вот вам ещё одна загадка, связанная с судьбой этого несравненного писателя.