Владимир Спектор. Под небом памяти моей. – Луганск: ИП «Пальчак», 2026. – 136 с.
Сергей Прасолов
Название нового поэтического сборника Владимира Спектора «Под небом памяти моей» прямо указывает на своё родство с известной строкой Алексея Кольцова «Под небом родины моей…». Память и родина всегда неразрывны, но иногда сливаются в неделимое целое. Для поэта здесь есть личный момент. Живя далеко от родного города в силу обстоятельств нашего смутного времени, всей своей памятью он – в Луганске, в России. Утрата памяти равносильна утрате Родины и самого себя. И поэзия для Владимира Спектора как раз и есть «привычка возвращаться туда, где нет меня». Туда, где вещественное, осязаемое доросло до своего максимума – идеального целого, дающего ключ к смыслам существования. Название, конечно же, содержит в себе и своеобразный литературный манифест. Поэт демонстративно заявляет читателю: я родом из классической русской литературы. Она – тоже наша общая Родина. То, как сегодня зачастую самовыражаются креативные стихотворцы, означает, что корабль современности пошёл в разнос, как будто ни Пушкина, ни руля с ветрилами, ни даже русской литературы до них никогда и не было. «Вдоль памяти сквозняк», – горько замечает Владимир Спектор в одном из стихотворений. Он сквозит мимо всего, что и есть Родина. Бесследно. Наверное, поэтому автору так важно было подчеркнуть: в его слове оживает другая духовная сила. О которой, может быть, вернее всех сказал Арсений Тарковский:
Я тень из тех теней, которые, однажды
Испив земной воды, не утолили жажды
И возвращаются на свой тернистый путь,
Смущая сны живых, живой воды глотнуть.
Многое из того, что стало тенью в силу законов своего физического бытия, по-прежнему жаждет жить и достойно жизни больше, чем мертворождённое в дне сегодняшнем. Именно здесь открывается бездонное небо нашей памяти, говорит поэт, связующее нас не только с бесконечностью, но и с абсолютной истиной жизни. И именно поэзия позволяет человеку всем своим существом примкнуть к настоящему, абсолютному в бытии. Судя по стихам, вошедшим сборник Владимира Спектора, их автор действительно стремится примкнуть к истинному в жизни. Вернее, примкнуть к жизни, которая отличается от окружающей реальности тем, что реальнее, совершеннее, человечнее её, и смущает мирные сны наши жаждой снова пройти «свой кремнистый путь».
Как в зеркало, в былое загляну, и, кажется, вперёд, а не назад
Перевожу часов небесный ход туда, где не придуман интернет,
Зато вовсю работает завод, где есть проблемы, но войны там нет.
Кто-то брезгливо поморщится. «Завод», «есть проблемы», «войны там нет» – это что, поэзия? Нашёл, что вспомнить! Да, это поэзия. Для тех, кто готов или способен понять, что завод для человека бывает не просто предприятием, на котором неудачники вынуждены вкалывать, а совместной деятельностью людей, объединённых идеей обновления мира и созидания своего будущего. История не дала вполне раскрыться «заводскому» образу человеческой солидарности, но значит ли это, что шароварное шкурничество или глобальное цивилизаторство с их неизбежными войнами «за своё» – более поэтичная перспектива? В симулякрах нашего времени, испаряющим различия между настоящим и призрачным, между прагматичным иррационализмом и непрактичным разумом, мы можем вернуться к собственной разумности и человечности, если всё-таки будем пытаться различить всё несовместимое по своей сущности. Несмотря на такие важные, такие неотложные дела:
Гадания на гуще, кто прав, кто виноват,
Что хуже, а что лучше – вперёд или назад.
Память о неизжитом былом, говорит поэт, может стать памятью о будущем. Если оно отважится продолжить собой то, что легче всего затоптать, загадить, стереть в пыль, чтобы под гиканья о конце истории в технологических ИИ-танцах с лёгким сердцем закончить свои дела в противоречиях, которые не разрешить даже ценой трагедий в шекспировском духе. А скорее в водевилях, где небинарные Гамлеты довольны собой, своим обедом и женой, но вожделеют к ещё не раскрывшимся идентичностям. Без памяти наступит неизменное сегодня, в котором ответственные за будущее будут менять только мифы:
А через год всё будет в прошлом. Наступит правда новых мифов…
Конечно же, раздумчивые, сдержанные в своей печали, наполненные скептическим оптимизмом стихи Владимира Спектора – не агитки смутного времени, топящие за всё хорошее против всего плохого. Это не его удел. В диалоге с читателем он говорит: я готов усомниться даже в том, что считаю несомненным, но вот вам живая жизнь под небом памяти моей: вглядитесь, вдумайтесь! Может, она и поможет вам найти себя в этом мире. Разве не бывает так, что мы ищем совета или ответа у людей, которых не можем вернуть? Их нет, а разговор-то не окончен, а нужна подсказка или просто то самое слово… Друг, мать, отец, случайный попутчик. Или те, с кем ты жил по соседству. Или твой город. Или эпоха.
«Где сквозь стены и двери — память. Или звезда…», – говорит поэт.
Память не свести к воспоминаниям, даже самым ярким и глубоко вросшим в наши души. Она не просто превосходит их, она – максимум всего, что открывает нам жизнь, она – звезда-маячок в бесконечной Вселенной. Просветлённость бытия. Родина человеческой человечности. У Владимира Спектора память противостоит не беспамятству, не новаторству на пустом месте или нигилизму. Она противостоит небытию, всепоглощающему времени, Кроносу. Разве победа жизнелюбивых олимпийцев над мрачным Кроносом была лишь победой изворотливости над прямолинейностью, а не просветом в нашем мире чего-то абсолютного? В поэзии Владимира Спектора истинная жизнь пролегает между всепоглощающим временем и просветлённостью бытия с его игрой человеческих сил, преодолевающая забвение, серую мглу, сквозь которую ничего не различить. Память сохраняет то, что своей сутью противостоит забвению. Читатель сборника без труда увидит, сколько по-человечески тёплого, достойного вечности живёт между «да» и «нет». Идея памяти как неуходящего ушедшего, как света в темноте времён содержит ещё один момент, относящийся к её собственно поэтическому воплощению. Клятвы в верности памяти даже в стихотворной форме остаются ритуальными жестами, если не становятся личным переживанием. Владимир Спектор не просто отдает дань прошлому, он говорит: без того, что уже не вернётся, нет меня, вот этого живого, мыслящего тростника на ветру. И чем больше в нас прошлого, тем осмысленнее, зримее, отзывчивее, полнее наше настоящее. Правда, и печальнее. Почему? Да потому, что в жизни всегда есть что-то ещё, кроме того, что есть!
И всё-таки дело не в том, куда повернут поезда
Оттуда, где гул за углом, где время не знает, куда
Проложен на завтра маршрут (а кто опоздал, тот не в счёт),
Минуты, как прежде, идут, и время, как речка, течёт.
Конечно же, дело в другом. В неясности звуков и фраз,
Не думай, что всё на потом, когда это всё – на сейчас,
Когда тишина между строк – витает чужим холодком.
И память – то впрок, то не впрок. Но дело, конечно, не в том.
В одном из стихотворений поэт говорит:
Не пустота страшит, не тень в глазах,
Не поцелуй, угасший поутру.
А позабытый, видно, впопыхах,
Наивный взгляд на бешеном ветру.
Наверное, у каждого в жизни был свой эпизод или даже мгновенье, когда напрочь забытый, случайный взгляд вдруг проступает из небытия, как то, что обязательно должно было быть, но не произошло. В наивном взгляде где-то на вокзале или в толпе, занятой своим серьёзным бездельем, на тебя смотрит непрожитая тобой жизнь. Наполненная тем, что не сложилось в этой. Всё бы отдал, чтобы снова вернуться туда, и разглядеть то, что пропустил. Но уже – ни забыть, ни вернуться. Непрожитое нами нас, конечно же, страшит. И все же есть в этом что-то ещё. Может, наша тоска по единству со всеми, потребность вместить в себя всё, что и есть жизнь? И, может, в нас светится не наше маленькое «я», а память целого?
… И всё отдашь
За этот свет, пробившийся наружу…
Вот такой разговор предлагает нашему времени поэт. И здесь не столь важно, что и как у него получилось. Как всегда в русской классике, важен наш путь к себе.
