Никита Удачин
Родился в 2006 году в Екатеринбурге. Учится на очном отделении 2‑го курса Литературного института им. А.М. Горького. Ранее публиковался в журнале «Волга».
Я считаю, любой здоровый молодой человек обязан хотя бы раз в жизни уйти в академический отпуск. Конечно, будет лучше, если он сделает это дважды, а то и трижды. Те, кто остаётся, – психи, задроты и мямли. Пусть зубрят дальше. А мне в двадцать лет и пожить надо.
Над головой сгущались тучи, я знал, что уже пора. Рыженькая красавица из ГИТИСа назначила к восьми в «Клуб-клубе». Я надел широченные джинсы, купленные у первокурсника на последнюю стипендию. Сверху – отцовская рубашка. Своих вещей у меня нет, вечно за кем-то донашиваю. Ничего за двадцать лет не нажил, вот так-то.
Прыгаю в размокшую от снега подземку. На табло часы подмигивают – ещё четыре вечера, восемь минут, тридцать две секунды. Времени навалом. Перед тем как пускаться в свободное плавание, в этот вакхический бред, думаю навестить своего старика, доцента Тетелева то есть. Он был моим плешивым ангелом-хранителем в академическом аду, вёл курс творческого письма, а по выходным строчил романчики, выпускал их потом малым тиражом, так что сам не знал, где и у кого их купить.
Помнится, он опоздал на первое же занятие, потому что очень медленно ходил, даже не ходил, а плыл, нет, даже не плыл, а прямо-таки пёр, уверенно и без спешки, тяжёлый танк на стокилограммовых гусеницах-угах. Протаранив дверь в аудиторию спустя полчаса после начала, когда половина из нас уже успела слинять, а вторая, включая меня, надела куртки, он молча подъехал к кафедре, откашлялся в кулачок и заявил, что не сможет научить нас писать. После этих слов я был обречён. Остался.
И вот теперь еду его навестить. Вдыхаю запах метро. Заплетаюсь в вереницу чёрных пуховиков, сам выряженный, как на свадьбу. Следующим днём я улетаю домой, в Нижний Тагил. Рыженькой из ГИТИСа об этом знать необязательно. Перетопчется. Я – «пленник рока», как любил говорить Тетелев. Когда его спрашивали, что это значит, он качал головой, а потом объяснял дребезжащим стариковским голосом: «Представьте, вы едете на поезде по мосту. Под вами море, тёмная пучина. Прыгайте. Прыгайте и смотрите. Если подхватит – всё, теперь вы пленник. Теперь ваша жизнь в чужих руках. Это стихия, рок, Всевышний. Теперь он решает ваши проблемы». На вопрос, что случится, если рок вас не подхватит, он разводил руками. Тупой вопрос, и так всё понятно. Ничего не случится. Просто не повезло. Этой осенью Всевышний, видимо, отвернулся от моего старика. Поэтому он и умер.
Новые вагоны бесшовные. Мне нравится заходить в начало поезда, становиться на гармошку, качаться на ней и смотреть, как сворачивается и распрямляется механизированная кишка, полная людей. На повороте её конец ускользает от моего взора, она становится бесконечно длинной, на секунду меня это пугает, покуда поезд не вернётся на прямой путь.
Небо нещадно бомбило снегом целую неделю. Люди в спецовке грузили его в КамАЗы и катали по Москве. На узком тротуаре топтались дюжины тёплостановцев. Они набивались под козырьки автобусных остановок и пожирали жадным взглядом табло с расписанием. На их красных от мороза лицах читался один голодный вопрос: «Где же мой?»
Я – вот удача! – прождал не больше пяти минут. Синий автобус распахнул переднюю дверь, а остальные оставил закрытыми, мол, радуйтесь, что приехал, а залезете и так. Упихавшись на заднем, я последний раз взглянул на уменьшавшуюся остановку. На ней гроздьями рябины – те же дикие лица, и мне на секунду показалось, что глазки их, теперь уж совсем неразличимые, все как один сверкнули завистью. Бедные, неприкаянные души, живущие за МКАД.
Мой автобус сожрала широкая автомагистраль, и он, точно подхваченный каким-то потоком, словно парусник под шквалом, понёсся с необыкновенной уверенностью вперёд. Водитель, правда, дал джазу, вёз дрова. Окна потемнели, и, чтобы что-нибудь увидеть, мне приходилось складывать ладони биноклем. Что на правом борту, юнга? Кажется, лесопарк, сплошной ельник, товарищ капитан! А что на левом борту? Спальный район, товарищ капитан, коробасов штук десять, этажей штук в двадцать! Мой старик был бы в ужасе. Тетелев увлекался архитектурой, барокко там, ампиры, да так увлекался, что вопреки своим обещаниям не провёл нам ни одной лекции по ней, попросту не успел. Хотя какая ему архитектура? Сам он, конечно, в палаццо не проживал, чего уж там. Послевоенный ребёнок. Может, ютился в бараке, а потом переехал в коммуналку. В октябре, незадолго до кончины, он назначил мне встречу у своего дома, где-то на конце синей ветки. Кажется, он, старый пёс, предчувствовал свою смерть и хотел успеть объясниться со мной. Я приехал нарядный, вот как сейчас, и, покружив десяток минут у хруща, получил сообщение: «ЖЕНА ПРОТИВ ТОГО, ЧТОБЫ Я ТРАТИЛ СВОЁ СВОБОДНОЕ ВРЕМЯ НА РАБОЧИЕ МОМЕНТЫ. ЧТО ПОДЕЛАТЬ? КАК СКАЗАЛ ЧЕХОВ: «ЖЕНА ЕСТЬ ЖЕНА». ТЕТЕЛЕВ В.В.» Сдрейфил, видимо. Или, может быть, ему было попросту западло.
Получил сообщение от рыженькой: «Выезжаю. Ты там где?» Бегло напечатал: «На месте, детка», и оглянулся. Сверился с картами. Мой автобус тащился по узкой, занесённой снегом односторонней дороге. Из попутчиков остались три пугала, все в чёрных куртках и шапках-гондонках, все сидели без движения. Вдруг мы попали в зону турбулентности, автобус так зашатало, что, подскакивая, я чуть не пробил головой потолок. Лампочки, и без того тусклые, замигали. Динамик прожевал женским голосом:
– Перспективный проезд 6367.
Это моя остановочка. Вот он, всем известный, Перспективный проезд 6367. Когда вы выходите для послеобеденного променада на Перспективный проезд 6367, то можете видеть по левую руку леса из профнастила, чарующие взгляд своим исполинским массивом, по левую же сторону – бетонный забор и вход на знаменитое Хованское кладбище.
Но сколько я ни искал, входа так и не обнаружилось. Я сверился с картами раза три или четыре, прежде чем понял, что меня надули. Сплошные Лахмановки. Сверху колючка. Я оказался на южной стороне, а вход, видимо, единственный, был на северной. От досады мой каблук влепился в остановку легендарного Перспективного проезда 6367, этой задницы мира, в которую меня завёл навигатор-Сусанин. На часах половина шестого. Кажется, мне просто не повезло.
Прямо как тогда. Я ведь почти попал на церемонию прощания, я успевал. В тот день мне оставалось только досидеть до конца пары пять минут, но я, собравшись раньше остальных, рискнул и поднялся, чтобы выйти из аудитории. Какая ей была разница, уйду я раньше или позже? Не-ет! «Стой, господин такой-то, а чего это ты уже встал, а я не закончила, а ну-ка садись давай ко мне на первый ряд, давай-давай, я тебе объясню, почему это так важно – уходить и приходить вовремя, а, кстати, напомни мне своё имя, господин студент». И эту дуру понесло. Кажется, минут сорок она только и делала, что брызгала слюной, это целлюлитное животное, а я сидел, как на углях, терпел, всё терпел и на дверь поглядывал. Где-то там, далеко, моего старика клали в гроб. О да, она в тот день была в ударе, начала вспоминать свою молодость, когда ещё все зубы были на месте, а я подумал, что, наверное, не прочь лишить её оставшихся, да только тороплюсь сильно. Когда она закончила, шансов успеть не осталось. Я тогда уехал на Китай-город, запивать горе в «Клуб-клуб», где и познакомился с рыженькой из ГИТИСа.
А теперь вот иду по проезжей части, потому что тротуары на Перспективном проезде 6367, видимо, не чистят. Так меня чуть не задавил бесшумно выскочивший из ночи грузовик. Я кутался в зелёное осеннее пальто, мои широкие джинсы продувались на раз-два, ноги начинали коченеть. Ориентиром мне служил огромный склад, карты подсказали, что он принадлежал «Мираторгу». Забавненько. Всю жизнь пишешь книжки, а потом тебя хоронят на краю МКАД, рядом со складом «Мираторга», вот так вот.
Мне нужно было выбраться на магистраль. Жирная белая дорога змеилась у меня под ногами и убегала в никуда, скрывалась, прятала свой конец. Я занервничал. Телефон быстро садился на холоде, так что я не рисковал лишний раз доставать его и считал путь по фонарям и засыпанным сугробами фурам, напоминавшим остовы вымерших чудовищ. Чем холоднее мне становилось, тем более я ускорял шаг, поэтому, когда дорога уже жужжала у меня над самым ухом, я успел запыхаться.
И вдруг чуть не умер.
Дыхание мне передавило, что ли. Вижу, вроде фонари уже внатык стоят, чуть один к другому не жмутся, и выход близко, а всё стою, не иду. Оцепенел. И сердце вроде остановилось, так что прямо совсем как мёртвый. С пологого въезда на склад под свет фонарей и дальше ко мне, прямо ко мне, плыли три чёрные фигуры. Все в лёгких мантиях, на таком-то морозе, и ветер полоскал их ткань, а им ничего, идут, нет, не идут даже, а ползут, и не ползут, нет, а плывут, как будто у них ног нет, так плавно это у них получается, мертвенно-спокойно. И тут только пришло мне в голову: где ж это я? Что это за край такой? Одеревенелыми пальцами пытаюсь из-за пазухи достать телефон, а они всё плывут, тени эти плывут мне навстречу. Знают, что никуда не убегу, и потому не торопятся. Душа – у меня, оказывается, есть душа, а что ещё тогда, – забилась, вверх махнула, хотела через уши, что ли, вылететь, лишь бы её эти тени не сожрали, и голова закружилась. Я за телефон – он в снег. А эти уже на подходе, руку протянуть – и вопьются в меня, крови моей напьются за то, что сунулся к ним, будучи живым ещё, тёпленьким. И мне показалось, что сейчас я спасусь, только если мыльницу включу, вот этот свет-то тусклый и должен был почему-то разогнать, развеять тени. Судорожно жму на кнопку, закрываю глаза. Ничего. Прошли мимо, как не заметили. Неужели замёрз настолько, что не учуяли? Ухо мне щекочет чужое щёлкающее наречие. Я сморгнул страх, как бы проснулся.
Просто девушки с покрытыми головами… Женщины? Бабушки, может быть. Ну конечно. Чего удивляться. Работают здесь по ночам, полы там моют, ещё чего… Я обернулся на склад. Передо мной – завораживающий, жуткий поток. Что-то похожее на муравьиные круги смерти. Несколько широких арок склада полнились тепло рычавшими фургонами, ВАЗами, ГАЗами, прочими железными здоровяками, безликими и грязными. Они сонно светили жёлтым с тупых, как у быков, морд, а вокруг них по какому-то естественному и непонятному мне порядку гуляла цокающая, шипящая, громкая речь. Что за речь? Смуглолицая речь с карими глазами, тайный язык людей с чёрного пограничья, вот что это было. Кажется, нигде такой не услышишь. Ни одного русского слова. Под фонарями гуляли тени или тела все в чёрном. Почему все в чёрном? Шапки чёрные, штаны чёрные или тёмно-синие, ботинки чёрные, вокруг них даже снег становился цвета сепии, жух и гнил. Мне нужно было убираться как можно скорее. Сожрут! Душенька моя, хоть и глупая, ушедшая в академ, двадцатилетняя, хотела жить и здесь, за кольцом, жмурилась от страха, бедная. Я поскользнулся на дороге с первого шага, и побег мой чуть не окончился погибелью.
Добравшись, наконец, до дороги, окрашенной жёлтым светом трассовых двуглавых фонарей, я встал, чтоб отдышаться. Дух перевести. Посмотрел в телефон. Один процентик; сообщение «Скоро буду»; 18.30. Я открыл карты и за мгновение отпечатал на глазной сетчатке два пути, прежде чем телефон мигнул и впал в кому. Зачем, правда, два пути? Почему не посмотрел только один, до остановки, до тёплой, жилистой подземки, зачем взглянул на этот шоссейный уроборос? Чёрт-те что. Только теперь я знал, куда идти.
Загорелся зелёный. Я сделал первый робкий шаг, как бы спрашивая, можно ли мне… Нахальный седан прошелестел прямо у меня перед носом, угрожающе гудя, и я отпрыгнул обратно, на тротуар, набирая снег в ботинки. Тут-то мне всё и стало понятненько, совсем всё. Во-первых, Тетелев – говнюк редкостный. Во-вторых, он оказался прав, а потому и говнюк. Теперь я уже ничего не выбирал. Всевышний, стихия, рок. Старый баран! Я дождался, когда зелёный человечек на светофоре даст место красному, и без спешки, кажется, потратив целую минуту, пересёк сначала встречную полосу, а затем противную. Фуры выли, кто-то даже орал. Я остался цел и невредим. Баран!
Я уж не держал обид на старика, если честно. И не потому, что он умер. Конечно, всем легко прощать мёртвых, любить мёртвых… А я его мёртвым не люблю и всё равно иду сейчас, мерным шагом тараню снег у обочины. Живым его любить могли только такие же психи, как он сам, особенно в последнее время, когда он стал невыносим до рвоты. Зубоскалил по пустякам, начал чопорничать, находил любой повод, чтобы со всеми поругаться. На последнем занятии, перед его путешествием в больничку, мы вспылили не на шутку. Выпал первый снег. У нас в России он почему-то всегда гадкий, ноябрьский, и почему-то у нас в Москве все сразу жопой в лужу садятся, будто до этого, с Аскольда и Дира, у нас ни снежинки, как в Африке, не было. Сразу пробки. Люди скользят, кости ломают. Ну и настроение, конечно, не очень. И именно в этот день моему старику приспичило прийти вовремя, как бы назло остальным. Приполз минута в минуту на своих гусеницах. Я пришёл спустя сорок минут после начала, кажется, последний. Молчаливо пробрался на самый задок. Завалил вчера экзамен и до сих пор копил в себе обиду на весь белый свет. А беда не приходит одна. Нужно же ему было прицепиться, начать отчитывать меня как школьника: «Вот, господин студент такой-то, изволили опаздывать, а я подожду, вот, значит, как вы ко мне, а может, вам, значит, организовать свободное посещение, что ли, раз уж вы такой ветреный». Я любил моего старика и, конечно, не мог не подпрыгнуть, не ответить, не сказать: «Знаете, Владимир Владимирович, идите вы знаете куда, а? Не знаете! Да идите вы в …, Владимир Владимирович». И точка – сильный хлопок дверью. Наверное, у меня бы духу не хватило сказать это кому-нибудь ещё, они все в этом университете не стоят этого, быть посланными в жопу, все, кроме него. На следующий день староста шепнула мне, что, когда она провожала Тетелева по лестнице, у него спали штаны. Я не смог не простить его. А извиниться не успел.
Мне всё не верилось, что здесь, где-то недалеко, в битом километре, может быть кладбище. Среди запертых наглухо профнастиловых крепостей, запропастившихся заправочек, окольных дорожек в одну машину. Где тут можно людей-то закапывать? Мне приходилось останавливаться, сверяться по памяти с картой, высматривать названия, таблички, указатели. Ничего. Окружавшая безымянность пугала меня. Если эта дорога не имела имени, значит, рассудил я, она в каком-то роде и не существует. Точнее, для того, кто её видит, существует, а в справочниках, указателях, где-то ещё её нет. Не чувствуя своих ног, я сделал, кажется, две трети пути, прошёл косу, поглядывая на левую сторону, настырно выискивая поворот, который мой навигатор-Сусанин обещал мне, и, когда наконец завидел обмелевшую от мчащихся машин грунтовку, так обрадовался, что даже прицокнул от удовольствия.
Так делал мой старик, когда ему что-то невообразимо нравилось. Ему нравилось, когда мы ругались между собой. Достаточно было одной искорки, резкого вопроса про феминизм, эвтаназию, аборты, жизнь, смерть, Господи, да что угодно, и аудитория превращалась в курятник, вся доморощенная мудрость шла в ход, а он молчал, развалившись на стуле, похожий по форме на мешок с картошкой, и с умилением наблюдал за тем, как бодаются цыплята, пытаясь выяснить, кто из них самый жёлтый, у кого лапки красивее, у кого мозгов побольше. Кажется, ему было весело только потому, что он знал: все мы вырастем в куриц и попадём в суп. Или нас пустят на наггетсы. Отвезут к <…> «Мираторгу»! Милый мой старичок, ты забывал, что попадёшь туда раньше нас, может быть, именно во время наших баталий ты и забывал об этом, старый индюк.
Я доковылял до фигурных, красивых, не в пример тупой бетонной ограде ворот. Снег продолжал валить. Слева – часовня. Заперто. Справа зазывающе светила одноэтажная застеклённая постройка. Что это? Там люди. Без тени мысли, как мотылёк, я пошёл на свет. Открыто. Вошёл. За прилавком, нашпигованным батончиками, конфетами и всяким сладким, клевала носом армянка. «Здрасьте». Она холодно поприветствовала меня. Пофигу уже. Спросил чаю. Со стены из телевизора бурчали новости. Я грелся. Чувствовал, как кровь толкалась по венам. Красные пальцы мои стали сгибаться лучше. Тело просыпалось от спячки. Спросил, который час. Она сказала, что восемь с копейками. Где-то там, далеко, в кольце, рыженькая из ГИТИСа. Не дождётся, конечно. Помимо меня у неё ещё много женихов. Она в тепле. Я тоже, вот пью чай. Армянка сказала, что скоро закрывается. Я поворотился, сжав стакан с чаем. Смерив меня взглядом – уже не женским, а, скорее, материнским, она стыдливо добавила, мол, оставайся, погрейся. Пошла она.
Когда ворота оказались закрыты, я не расстроился. Табличка сбоку гласила: с 10.00 до 17.00. За чёрной решёткой спряталась неказистая будочка охранника. Пригляделся – не разобрать ничего. Я даже не знал, где именно похоронили, и всё равно был отчего-то спокоен. Я прошёлся вдоль ограды, допивая чай, как бы не при делах, так просто в восемь вечера решил прогуляться вдоль кладбища в метель, ничего такого. Нашёл пару торчавших арматурин – видимо, раньше здесь висел какой-то знак. Ну, полезли!
Как хорошо бывает перелезать через забор. Попадаешь туда, куда не должен был. Вроде как пакость, а вроде и ничего серьёзного. По телу пробежала лёгкая дрожь. Напоминание из мальчишества, когда хулиганский азарт и вопрос «поймают ли?» были в порядке вещей. А кладбищенский забор был целью что надо: делённый кирпичными столбами, он шёл сплошной кладкой, так что и не зацепишься, тут находчивость нужна, творческая жилка. Верхушки (как иначе?) обнесены пиками. На одной я оставил часть полы от пальто. Прыгнул в сугроб. Воровато огляделся. Нет, никого нет. Фонари не горят. А для кого им гореть? Все спят. Я двинулся в сторону центральной дорожки. Думал, смогу сориентироваться: где больше нападало снега, там старые могилы, несвежие. Я шёл украдкой, пригибаясь, привыкая к темноте. Ушки на макушке. Точно какой-то сумчатый, забывший впасть в спячку. Увидел за спиной ворота, и полегчало – под ногами чищено, ничего. Шаг стал шире, легче. Кажется, даже мои ноги радовались, что до старика осталось недолго. «Ну, – подумал я, – выводи, Всевышний!»
В спину мне прилетел звук. Членораздельный. Человеческий. Односложный: «Эй!» Кажется, даже на расстоянии, через полупальто, я почувствовал пар, вышедший вместе с окликом. Мне не нужно было оборачиваться. Даже бояться не надо было, а я всё равно побежал. Ноги уже не сгибались, теряли в силе, будто бежал на ходулях, так что я слышал, как этот, наверное, старый, бородатый, обязательно в ушанке и с ружьём, заряженным солью или чем там заряжают, как он нагоняет меня. «Главное – не оставлять следов», – думал я. Я успевал ещё что-то думать. Бежал там, где чисто. Дорожка сужалась в гуще елей. Он держал меня на мушке. Резкий поворот направо. Начались надгробия. Я постарался оглянуться и увидел, что сбоку от меня тянется бездна. Ещё один поворот направо. Могилы компонуют квадратами. Дальше. Куда? Вперёд. Ограда – плита. Нет. Тёмный провал справа. Я нырнул. Ну давай, подхватывай!
Под снегом действительно оказалось теплее, чем на открытом воздухе. Я провёл в логе вечность. Сторож, видимо, подумал, что через плиту махнул. А я тут, снежинки языком ловил. Когда язык замёрз, я понял, что пора, и поднялся. Пошёл, уже сам не знаю куда. Вернее, не пошёл, а поплёлся. Точнее, даже не поплёлся, а так прямо попёр. Выхватывал отдельные буквы из фамилий. Головин. Г – Гусеница. Зелов. З – Заяц. Назаркулов. Н – Носок. Т – Табурет.
Мне даже не надо было протирать надгробный камень, чтобы понять, что я на месте. Пластмассовые венки любопытно высовывали свои головы из-под снега. Я всё-таки протёр. Уселся. Они удосужились сделать скамейку. Круто. Я подумал, что ставить фото на могилу – глупая затея. Особенно молодое. Он-то там не такой. На меня смотрела строгая, величавая морда. Я знал, что это не он, не Тетелев, и это тайное знание заставило меня ненадолго улыбнуться. Мне не было грустно или тяжело, скорбно там. Меня вообще будто и не было. Как и его. Нас обоих заваливало снегом. Пальтишко задубело. Кажется, в конце этого рассказа мне нужно было там, типа, вслух или в мыслях извиниться перед ним, ну или сделать там что-нибудь этакое, чтобы прямо вообще искренне, поплакать там, короче, чтоб красиво. Но и мне, и ему, если по чесноку, в тот момент было уже до балды.