Михаил Хлебников
Окончание. Начало в № 27–29
В одном из интервью 2004 года, когда Бродского уже не было на свете почти десять лет, Аксёнов сказал: «Я никогда не буду писать о Бродском, хотя мне есть что сказать о нём. Но я не хочу трогать образ этого человека. Во всяком случае пока».
Аксёнов лукавит. Он и писал, и трогал. Но делал это с некоторой литературной осторожностью. Месть началась совсем скоро после обмена письмами в оруэлловском 1984 году. Прозаик пишет очередной роман – «Скажи изюм», выпущенный издательством «Ардис» уже в 1985 году. Книга нелепая и откровенно глуповатая. В ней он рассказывает об истории альманаха «Метрополь» и поэтому, естественно, о себе. Автор выбрал форму романа с ключом. Знаменитый писатель Василий Аксёнов превращается в знаменитого фотографа Максима Огородникова – лидера неформального объединения «Новый фокус». Свободные фотографы выпустили альбом «Скажи изюм!», ставший предметом преследования со стороны как кондовых руководителей Союза советских фотографов, так и системы в целом. На страницах мелькают Фотий Клезмецов (Феликс Кузнецов), «Фотогазета» («Литературная газета»), посёлок фотографов Проявил-кино (Переделкино) и другие не слишком замысловатые шарады и ребусы. Огородников уезжает в свободный мир. Он приезжает туда с подарком – фотоальбомом «Щепки». Но сталкивается с проблемой не меньшей, чем КГБ. В Америке непререкаемым авторитетом в области отечественной фотографии обладает бывший друг бунтаря Макса Алик Конский: «– Знаешь, я должен тебе сказать одну неприятную вещь. В Нью-Йорке русским творчеством всерьёз заниматься трудно, если ты не лижешь ж… Альке Конскому.
– Позволь, о чём ты говоришь? Алька диктует моду? – удивился Огородников.
– Не то слово. Всё в его руках. Всеми признанный гений и главный авторитет по русскому фото. Разве вы в Москве не знали этого? Вообрази, пустил по нью-йоркскому фото снобистскую идею – русское фото нуждается в переводе на западные языки. Теперь в больших издательствах наши плёнки обрабатывают идиотским переводческим раствором, смесь поташа с соусом «чили», и весь процесс идёт в присутствии либо главного эксперта, то есть Альки Конского, либо его «группис», по-нашему «шестёрок». Если же ты где-нибудь говоришь, что это бред сивой кобылы, тебя тут же зачисляют в восточные варвары, отсылают во второй эшелон».
Как видите, и в письмах, и в прозе Аксёнов с горечью упоминает «группи» или «группис», «шестёрок», травящих подлинные независимые таланты. Мы сталкиваемся с очередным парадоксом. Аксёнов, сколотивший из тех, кто элементарно попался под руку, коллектив авторов «Метрополя» и равнодушно сдавших всех после неудачной авантюры, упрекает Бродского в наличии каких-то мифических «группис» или «шестёрок». В его сознании так и не проросла мысль, что литературную известность можно получить помимо участия в политических кампаниях, точного расчёта вброса нужного текста. Одна из проблем – отсутствие так называемого стратегического мышления. Видимо, он полагал себя талантливым шахматистом, героем собственного неплохого рассказа «Победа». В реальности всё оборачивалось лобовой шашечной рубкой, в которой не было и не могло быть ни ферзей, ни слонов. Шестидесятническая природа не давала возможности иначе понимать литературу.
Нобелевский комитет не оценил мнения Василия Павловича по поводу ходовых качеств литературного шарабана Иосифа Александровича. В 1987 году поэт получает премию. Трагическое событие не заставило замолчать, а предложило быть осторожнее в озвучивании обжигающей правды. 27 ноября 1991 года в «Литературной газете» появилась большая статья Аксёнова «Крылатое вымирающее». Советский Союз доживал буквально последние дни, но нужно было объясниться с миром в отношении более крупной проблемы – отсутствия заслуженной мировой славы у автора «Ожога». Текст начинался солидно: неизбежный Сталин, декабристы и почему-то американские битники. Через энное количество абзацев, набрав немалую высоту обзора, автор добирается и до беспокоящего его вопроса: «Сужая фокус зрения до книжного рынка и современной литературы, мы не можем не содрогнуться, увидев, как далеко они ушли в направлении нового, ещё не вполне осознанного тоталитаризма и как основательно согнута творческая личность под тяжестью рыночного конформизма.
Категорическим образом, например, сместилось понятие литературного успеха. Успешными чаще всего оказываются книги с деревянными диалогами, тусклым воображением, высосанными из пальца метафорами, полным отсутствием стиля и с прискорбным присутствием вульгарного вкуса».
С горечью признаётся удручающий сознание факт: «По весьма определённым причинам, а может быть, как раз в силу перечисленных выше качеств такие книги дают высокие цифры продажи, а потому их авторы на последней конференции книгоиздателей в Нью-Йорке назывались «большими писателями», тогда как тех, кто продаёт меньше, именовали «малыми писателями».
Куда деться настоящим творцам с «пишущей рукой в хемингуэевском стиле»? Да, есть в тексте и такой пассаж, к которому нельзя придраться, сказав, что метафора высосана из пальца. Постепенно автор подходит к главному, ради чего писалась немалая по объёму статья. Как объяснить тот факт, что на фоне практически тотального торжества чисто коммерческой литературы появляются имена авторов, которых трудно отнести к создателям развлекательной словесной продукции? Но объяснить при желании можно всё. И Василий Павлович открывает читателю глаза: «Любопытно, что там, где мы иной раз предполагаем найти сильную и неповторимую творческую личность, мы на самом деле сталкиваемся с выражением настроений и вкусов группы тесно сомкнувшихся личностей, то есть коллектива. Такая группа вполне успешно или в высшей степени успешно может заниматься, скажем, мифотворчеством, чтобы не сказать надувательством почтеннейшей публики.
Существует, к примеру, некий вполне середняковский писатель, которому когда-то подвезло, как американцы говорят, оказаться «в верное время в верном месте». В этих местах, не столь отдалённых, он приобрёл ореол одинокого романтика и наследника великой плеяды. В дальнейшем этот человек с удивительной для романтика расторопностью укрепляет и распространяет свой миф. Происходит это в результате почти электронного расчёта других верных мест и времён, верной комбинации знакомств и дружб. Возникает коллектив, многие члены которого даже не догадываются о том, что они являются членами, однако считают своей обязанностью поддерживать миф нашего романтика».
Горькие слова человека, никогда, как мы убедились, не рассчитывавшего «места и времени», не занимавшегося составлением «комбинаций и дружб», не использовавшего имени матери для собственного продвижения. Как-то по-человечески нехорошо удивляют осторожность, нежелание назвать имя «середняковского писателя». Хотя чего вроде бы бояться на фоне катастрофического и, казалось, окончательного крушения страны, в которой выросли и один, и другой. Бродский и тут оказался исторически прозорливее. Мы все помним его стихотворение «На независимость Украины» как предчувствие неизбежности сегодняшнего столкновения с прямыми потомками «казаков, гетманов, вертухаев».
Напоследок отмечу ещё один забавный момент. Борец с картонной макулатурной книжной продукцией во время написания статьи занимался ваянием «Московской саги», содержательно весьма близкой к образцам сочинений с деревянными монологами и прискорбным присутствием вульгарного стиля. Но именно она, точнее, её телевизионная экранизация принесла прозаику последний всплеск прижизненной славы уже в нулевые годы. Без Нобеля, но тоже неплохо. У Бродского же иная, более скромная судьба. Он – обычный классик русской литературы, доказавший, что даже в самые непростые годы можно оставаться наедине со словом, слышать и понимать движение времени. Собственно, этим и занимается поэзия со времён Гомера и Овидия, Пушкина и Блока.
