Самые лучшие конфеты

– Алиса, ты ещё здесь? Да беги же в магазин, мне ещё собираться! И смотри, самых дорогих, шоколадных и чтобы свежие, там, кажется, печать должна стоять.

– Печать! – фыркает Алиса. – Нет, мам, ты слышишь? Впервые на моей памяти дед интересуется годностью пищевых продуктов. Он у нас больше по продуктам жизнедеятельности лабораторных мышей.

– Иди скорее! – машет рукой мать. – Дед и так места себе не находит.

Дедом его называют уже давно. Сашка, внук старший, очень любил деда, всегда ждал его с работы, сидя под дверью, и допрашивал всех: «Дед где? Дед?» Так и остался Алексей «дедом». А когда он академиком стал, то и на работе так прозвали.

Алиса столкнулась с Сашей в дверях. В руке сын нёс красивый букет красных и белых роз.

– Дед! – с порога кричит в кухню Саша. – Дед, я букет купил – закачаешься!

– В воду, в воду поставь пока! – засуетился дед. – До поезда ещё четыре часа. И в тёмное место, в ванную или в кладовку.

Светлана с удивлением наблюдала за мужем. Всегда такой уравновешенный, спокойный, уверенный в себе, он сегодня вёл себя как мальчишка, молодой, увлечённый, ошарашенный открывшимися перед ним перспективами. Она помнила его таким, она и полюбила его за эту неукротимую энергию. Сама Светлана никогда не стремилась делать карьеру. После рождения Алисы на работу больше не вышла, а когда дочь, едва дождавшись совершеннолетия, выскочила замуж, Светлана занялась воспитанием внуков.

– Может, мне пойти подстричься? – вдруг вспоминает дед. – Или сойдёт, а, Сашка?

– Дед, мы же с тобой неделю назад стриглись! – Саша уже устроился за столом. – Не комплексуй, ты у нас мужик хоть куда! Давай лучше пообедаем. Бабуль, ты котлетки сделала?

Светлана разлила суп. Сашка принялся сосредоточенно уничтожать содержимое тарелки, дед с отсутствующим видом работал ложкой, по всему видно было, что мысли его далеко.

Вернулась Алиса, положила на край стола огромную коробку конфет с фотографией новой набережной. Фонари на коробке были выпуклые и очень натурально светились.

– Шикарная коробка, дед, – похвалил Саша, прожевав котлету, – полный отпад! Мне, например, никто такую красоту не подарит!

– А то ты конфет не ел! – возмутилась Алиса. – Бабушка каждый день тебя пичкает то шоколадкой, то мармеладкой.

– Аля, отстань от ребёнка! – встала на защиту своего любимца Светлана. – Зачем ты его дразнишь? Ешь, Сашенька, – она погладила внука по голове, – ешь, маленький! У меня конфетки есть, я тебе сейчас достану.

– Слушай, маленький, – Алиса налила себе супу и присела к столу, – деда мне везти, или ты с ним на вокзал съездишь?

– Я, конечно, – подпрыгнул Саша, – мне нужно тренироваться, правда, дед?

Дед не ответил. Светлана забрала у него пустую суповую тарелку и поставила перед ним котлеты, но он даже за вилку не взялся.

– Дед, а дед, – Саша выруливал со двора. – Пока мы едем, ты расскажи мне про эту Алю.

– Не Алю! – с досадой поправляет дед. – Она не Аля, а Алька, ну, то есть Александра. Её отец не хотел называть ни Сашей, ни Шурой, придумал вот Альку. Мы с ней вместе работали. Знаешь ведь, что я после института в Свердловске жил?

– Это который Екатеринбург, да?

– Да, Саша, он самый. Вот мы с Алькой в Екатеринбурге вместе работали. Молодые были, веселились, после работы в кино ходили, в дом культуры…

– На танцы, что ли? – прыснул Саша.

– И на танцы тоже, – усмехнулся дед. – Ты думаешь, что я всегда стариком был?

– Ты, дед, для меня всегда был дедом, – дипломатично отозвался Саша, – но старым ты ещё не скоро будешь. Ты пока у нас мужчина в расцвете сил, как Карлсон, который живёт на крыше.

Дед и внук смеются: история про Карлсона – их любимая.

– Ты рассказывай, дед, – подгоняет Саша, – про эту Альку. Она какая? А кто её муж, а дети у неё есть?

– Она, Саша, – вздыхает дед, – самая красивая, самая добрая и вообще… Самая-самая! А про мужа и детей я ничего не знаю, связь с ней мы не поддер­живали. Получилось так, что я в Москву уехал, работу нашёл, твою бабушку встретил, – завертелось всё. В Свердловск я уже не вернулся, никогда больше там не был. – Он опять вздыхает.

– Я понимаю, дед, – шепчет Саша, нацеливаясь на узкую парковку.

Они медленно – времени до прихода поезда ещё полчаса, вышли на перрон. Саша нёс букет, а дед огромную коробку с конфетами.

– Вот примерно здесь, да, дед? – Саша показал на лавочку возле таблички «Третий вагон».

Дед положил коробку на скамейку, подтянул отглаженные брюки и аккуратно уселся рядом. Коробку с конфетами он поставил ребром на колени и, ссутулившись, почти совсем скрылся за раззолоченной фотографией.

– Знаешь, Саш, – говорит он неуверенно, – ты, наверное, когда поезд придёт, пойди погуляй. Алька тебя не знает, может, постесняется при тебе рассказывать…– он долго молчит, потом, решившись, поднимает голову и смотрит Саше в глаза. – Мы с ней были очень близкими людьми… Вот!

– Да я уж понял, дед, – Саша сни­сходительно похлопал деда по манжету рубашки. Сашин браслет из металлических пластинок звякает о дедову запонку. – Я и сам хотел отойти. Вы разговаривайте, я в сторонке посижу, у меня и книжка есть. Вчера, кстати, новый «Дозор» на телефон скачал!

Дед улыбнулся Саше и кивнул головой, но мысли его далеко, и про книжку он уже не слышит. Саша положил цветы на скамейку рядом с дедом, а сам нашёл свободную лавочку возле ларька. Он садится и неотрывно смотрит на деда, готовый в любую минуту прийти на помощь.

Наконец радио неразборчиво объявляет прибытие поезда, стоянку тридцать минут и номера вагонов с головы. Саша успокаивается: лавочку они с дедом выбрали правильно.

Поезд медленно вытягивал зелёную ленту состава вдоль платформы. Дед встал и подхватил со скамейки букет. Заскрежетали тормоза, и поезд оста­новился. Проводницы выстроились у своих вагонов: одна в одну куколки, юбочки, ножки, каблучки, – Саша даже засмотрелся. И конечно, пропустил дедову знакомую. Глянул, а они уже обнимаются, и у деда плечи вздрагивают, а у Альки этой руки трясутся, просто ходуном ходят. Дед её совсем заслонил, только руки и видны, да ещё юбка по ветру плещется. Вот дед её к лавочке подвёл, сели они. Со спины только и видно. Волосы светло-русые красиво подстрижены.

– Крашеные, конечно, у неё волосы, вот бабуля уже давно волосы красит! – ревниво думает Саша. – А платье бирюзовое яркое, как у молоденькой, только с белым кружевом вокруг шеи, мама так не носит! А дед-то, дед! Руки целует без перерыва, вон носовой платок из кармана вытащил, слёзы ей вытирает. Подумаешь!

Поезд, скрипя и отдуваясь, медленно отползал назад на запасные пути. Там уже ждут два прицепных вагона – пассажирский и почтовый. Потому и стоянка такая долгая, целых полчаса. Потом поезд подойдёт к перрону ещё на пять минут, соберёт своих пассажиров, вышедших прогуляться, и покатит по рельсам в Северную столицу.

Состав наконец уехал, стало тише, и Саша прислушался к разговору.

– Что ты говоришь! И давно?

– Тридцать два года назад, – голос у этой Альки звонкий, молодой, а вот интонации какие-то виноватые.

– Он хороший мужик, я Валеру отлично помню! – это дед.

– Да, Алёшенька, он хороший, добрый, Алика баловал и Верочку, конечно!

– Так у тебя двое?

– Да, Алёшенька, двое: мальчик и девочка.

Они помолчали.

– А директор сейчас Валька Семёнов, помнишь? – дед кивнул, взял Альку за руку, поднёс к губам. – Римма у него секретаршей, ушла из науки, а из ин­ститута не смогла уйти. Трубников зам по науке, – голос у Альки дрогнул.

– А Гриша с Лилей?

– Давно уехали! Помнишь, у них много лет детей не было? А потом близнецы родились! Дети болели очень, Лиля уволилась, ну, и уехали они. Гриша науку забросил, в военном госпитале работает. А Фаттыхов в Казань переехал, ему там кафедру дали!

Дед, не сводя с Альки глаз, кивает.

– Алёшенька, а ты помнишь зефир развесной? Мы его пополам делили, а потом ты свою половинку мне отдавал, помнишь?

– Помню, конечно! А ты помнишь, как Гриша с Михалычем за водкой ходили?

Оба смеются давней истории.

– А Михалыч как?

– Умер Михалыч, мы, все наши, и хоронили, у него ведь родных никого, детдомовец…

– Что ты говоришь! Ох, Михалыч, Михалыч, – дед опустил голову, потёр висок.

– А ты как живёшь, Алёшенька? Про работу твою я всё знаю, про звания всё, статьи многие читала. А семья, дети?

– Дочка моя, Алиса, журналистка, очень интересные интервью берёт, глупостей не пишет. По телевизору много выступает. Сереброва её фамилия, это по мужу. А муж её врач, доктор наук. Да у меня уже внуку восемнадцать лет! – дед заулыбался. – И внучка есть, отличница, в седьмом классе уже.

– Хорошо! – одобряет Алька. – Ты молодец, Алёшенька, что тогда не вернулся… Зато каким человеком стал, академик, лауреат! Алик по твоему учебнику учился… – голос её дрожит.

– Алька, а ты куда едешь? – вдруг вспоминает дед. – Ты сама или с Валерой? – он оглядывается кругом в поисках незнакомого Валеры.

– Я сама, Алёшенька, я…

Загрохотала, приближаясь к платформе, электричка. Двери синхронно раскрылись и стали выпускать на перрон уставших за день людей. Стало шумно, кто-то смеялся взахлёб, заорал ребёнок. Когда толпа рассеялась и электричка, с шипением закрыв двери, отошла, Алькин поезд уже подали на посадку, и Алька с дедовым букетом в руках стояла возле своего вагона. Вокзальное радио над самой Сашиной головой громко объявило отправление поезда. Алька повернулась лицом к деду, сказала какие-то вежливые слова, улыбнулась, встав на цыпочки, положила букет на пол в тамбуре вагона и обеими руками взялась за поручни. Дед протянул к ней руки, словно хотел поддержать, помочь влезть на высокую ступеньку. И непонятно как, совершенно спонтанно они вдруг начали целоваться как подростки. Алька покрывала поцелуями дедово лицо, а он прижимал её к себе, совсем, по мнению Саши, неприлично прижимал.

Саша вскочил со скамейки и поспешил поближе к деду, мало ли что!

Проводница в короткой форменной юбке оторопело смотрела на них, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, но красный флажок подняла, решила, наверное, пусть люди попрощаются.

– Видно, любовь у них! – громко сказала она проводнице соседнего вагона, жадно смотревшей на деда с Алькой.

Саша даже засмеялся. Ну какая такая любовь может быть у деда и бабки?

– Пассажирка, вы конфеты забыли, – заторопила Альку проводница, – вон на скамейке коробка ваша, заберите!

Алька, не слушая её, взобралась по ступенькам. Досадливо махнув жёлтым флажком, проводница опустила тяжёлую железную подножку.

– Валера умер год назад, – сказала Алька, обернувшись. Она стояла на самом краю рядом с проводницей. Бирюзовая Алькина юбка трепетала на ветру как живая.

Дед ахнул, сделал шаг к вагону. Машинист дал гудок, и поезд медленно сдвинулся с места.

– Конфеты-то дорогие, пассажирка, заберите, вон коробка какая большая! – с завистью проводила глазами скамейку другая проводница.

Дед, не глядя под ноги, шёл за вагоном. Саша подхватил его под руку.

Алька, держась за поручень, высунулась из вагона.

– Моему сыну тридцать семь лет, – ровным голосом сказала она. – Он блестящий врач, давно защитил докторскую, сейчас работает в Швеции. Я еду к нему и в Россию, наверное, больше не вернусь. Прощай, Алёшенька! Вот теперь точно прощай! – Она хотела что-то ещё сказать, но задохнулась и отступила вглубь тамбура.

А дед, Сашин дед, такой сдержанный и такой невозмутимый, уверенный в себе академик, учивший маленького Сашу, что они, Барышевы, не плаксы, смотрел вслед поезду, и слёзы текли у него из-под щёгольских затемнённых очков. Он сделал ещё пару шагов и с помощью Саши опустился на скамейку, чуть не придавив коробку с конфетами.

– А конфеты, – жалким голосом сказал дед, – конфеты она не взяла. Сказала, что самые лучшие конфеты она ела в прошлой жизни…