Счастье – соучастье

Надежда Кондакова. Книга любви. – Оренбург: Издательство «Оренбургская книга», 2018. – 328 с. – 1000 экз.

С улыбкой думаю: роботы, которые со временем потеснят нас с Земли, как ошибочную ветвь эволюции, будут скроены из нашего брата – обыкновен­ного человека, из «прохожего», разве что умнее коллективным умом «простых людей». А вот поэта из робота так и не выйдет, хоть набей его рифмами под завязку. В шахматы-то они уже выучи­лись играть, потому что там математи­ка, а перед поэтом вспыхнут и перего­рят, и поэтического в этом будет – сноп разноцветных искр.

Я читаю переписку Ильи Ефимови­ча Репина с чудесно умным симбир­ским офицером и поэтом Александром Владимировичем Жиркевичем и раду­юсь уму Ильи Ефимовича, которого мы почему-то с некоторой поры вынес­ли за скобки высокой русской худо­жественной игры. Вот, мол, Малевич и Шагал – это да! Это свобода и побе­да, а Репин – сундук, забытый в амба­ре или на чердаке за старомодностью. Поглядим. Жиркевич съездил в Ясную и опечалился, что Лев Николаевич не считает поэтов «дельными людьми», потому что «писать стихи – это всё рав­но, что плясать за плугом», и теперь бедный поэт не знает, как взять в руки перо. А Илья Ефимович утешает, что он и о своём ремесле, как и о всяком искус­стве, наслушался от Толстого, что это «последнее дело, если в нём нет идей, двигающих общество вперёд», но при этом рук не опускает, потому что уве­рен, что «наше дело – образ. Надо дать образ, который рисуется у меня, кото­рый я написал и люблю по-своему, – и пусть меня считают потом недостой­ным доброго слова – мне всё равно. Я знаю, что образы переживут все пре­мудрые измышления прогрессистов».

А рядом с перепиской читаю поэти­ческую книгу Надежды Кондаковой о любви (так и называется «Книга люб­ви»). Тут бы уж Толстой и прямо засме­ялся – «о любви»… Но поэтесса, хорошо знающая нынешних «прогрессистов», спокойно делает своё дело, потому что вместе с Репиным (в глаза не видев этой только что вышедшей переписки) знает, что прогресс безличен, а всякая любовь единственна. И именно в этой своей искренней единственности – все­обща. Тут в каждой странице любовь закипает и переливается через край – не удержишь. Тут уже не поэт диктует ей, а она – поэту. И читатель на минуту смущается целомудренной доверчиво­стью и бесстрашной открытостью поэта, как на исповеди под епитрахилью, так что и цитировать неловко, как преда­вать огласке тайну исповеди. Сказали тебе одному, а ты – всему свету, стыд­но. Почему Пушкин, кажется, и пытал­ся отнять у Анны Петровны Керн листок со стихотворением «Я помню чудное мгновенье», который она тотчас жадно присвоила, что вдруг увидел, что при­знание «обнажено» и беззащитно перед чужими глазами.

От этой открытости и искренности и выбирать для цитирования странно – всё само просится, потому что только вместе – целое. Но куда денешься… Ты ведь для того и пишешь, чтобы читатель поскорее нашёл книгу и прочитал сам.

Не знаю смертельней раны,

чем думать, что я и ты

по обе стороны встанем

последней земной черты.

Жить врозь? Так уж выпал жребий,

но врозь умирать? О нет…

А через год:

Я тебя ревную в тоске чёрной

к дочерней слезе

и чёрному дню.

Ревную к судьбе непокорной,

которую к ногам твоим уроню.

С тобой каждой минутой вместе,

в каждой кровинке твоей жива,

я знаю, что боль – это форма мести

той жизни,

где без тебя жила.

И через двадцать лет:

Господи, верни мне хоть на склоне,

выдерни из памяти незлой

наши полудетские ладони

над сердечком с острою иглой.

Время тут, как во все времена в луч­шей поэзии, стоит долгое, вечное. Ведь и настоящая любовь не одевается по моде дня, а сразу живёт всегда. Читай Сафо, Петрарку, Марину – всё ты!

А там, за золотой юностью, возьмёт слово строгая жизнь, пойдут смерти близких – родителей, мужа и сына, безумие дня, теряющего рассудок, тень большой истории – всё неразрыв­но – личное-общее, всё в одном сердце, которое не рифмует, а так разом вместе на небе и земле видит, и «книга любви» становится «книгой печали», преобра­жённой светом любви.

Уйдут, может быть, полёт и неудер­жимость, но крылья останутся и всё будут держать поэта выше короткой правды дня («моё наследство – это ангел в белом, а с ним свобода, Роди­на и честь»). И Муза сделается старше и мудрее и напомнит поэтессе, что она не зря Кондакова, потому что «кон­дак» – это краткая песнь святому или празднику. Муза встанет в храме в пла­точке перед образом Заступницы и, как всякая русская мать, будет просить об общей любви, без которой нет спасения ни детям, ни своему сердцу, ни стране, и молиться, молиться, «чтоб в русскую землю вернулись ожившие корни, чтоб жалость и милость вернулись не только в стихи».

Смотришь, и молодой читатель, жадно слушающий пока только «кни­гу любви», станет от страницы к стра­нице расти душою и принимать жизнь более защищённым сердцем, словно поэт возьмёт на себя и его ещё гряду­щую боль, чтобы умягчить менее гото­вое страдающее сердце и саму матушку- историю удержать от торопливого суда и жёсткого деления на правых и вино­ватых, которым мы особенно тешимся в последние годы.

Тут тоже слышна пушкинская нота, когда поэт устами Бориса советовал наследникам не судить предшествен­ников, «а за грехи, за тёмные деянья Спасителя смиренно умолять». Вот и Кондакова из боли и утрат слышит не юношеские максимы, а прямо будто перехватывает михайловское перо Алек­сандра Сергеича из «Бориса»:

Давайте вместе молиться будем

за ирода Сталина, за Хрущёва,

за все гоненья, за грех иудин

народа нашего – непрощённый,

чтобы в Прощёное воскресенье

всем целованием, всем прощением,

в пост уходя, ожидать спасения,

Родины-матушки воскресения…

Не скоро примется эта правда – слишком долго мы прожили в ожесто­чении. Но вот, слава Богу, встал уже под Изборском на поле Сшибка Крест, собравший под собою земли Сен-Же­невьев-де-Буа и Пискарёвки, земли Харбина и Галлиполи, земли, помнив­шие Александра Невского и Александра Матросова, земли Колчака и Чапаева, земли отречения и воскрешения, пото­му что надо когда-то выходить в небес­ный путь новой милосердной истории, аустерлицкого неба и света, куда первы­ми от века выходят русские поэты:

…Как внучка кулака и ты, как сын троцкиста,

присядем на крыльце тихонечко, рядком,

помирим наконец огонь идеалиста

и русский задний ум (с хохляцким говорком).

Нам родина дана

одна страдать и плакать.

Как Тютчев завещал.

Как Фет приговорил.

Она внутри – орех,

она снаружи – мякоть.

И горе у неё: «Там человек сгорел».

Книга Надежды Кондаковой (наде­жды! надежды!) входит в высокий рус­ский ряд служения Слову, которое было у Бога и было Бог. Её молодой утрен­ний свет, просияв полднем, уходит в свет тихий закатный, как уходит он во всякой человеческой жизни – всегда отдельной и личной и всегда таинствен­но общей, народной – из вечного корня любви и печали. Нет, надо остановить­ся, иначе из книги не выйдешь.

…О молодость, молодость, тыщу проклятий

постыдным знамёнам!

В совет нечестивых ходила? Ходила!

Лукавым – внимала.

Скажи мне теперь, под завязку хватило

иль всё ещё мало?

Откуда полова неверья, оттуда тупая двужилость.

Обмякла полова, исчезла полуда –

порода сложилась.

О молодость, молодость, дыры латая,

я ставлю заплаты.

Но что без тебя я, моя золотая,

и что без меня ты?