Север стал для него учителем

Беседу вела Ирина Устинова, собственный корреспондент «ЛГ» в Санкт-Петербурге

Накануне Дня Военно-морского флота мы встретились с человеком, чья биография – готовый сюжет для романа. Капитан 1 ранга в отставке, участник дальних походов, председатель Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России Борис Александрович Орлов (на фото)– фигура уникальная. В его офицерском мундире уживаются физик-ядерщик и лирик, в его стихах – шум дизелей и тишина океанских впадин. О том, как флот меняет взгляд на мир, почему адмирал Кузнецов остаётся нравственным компасом и куда уходит морская романтика, – наш разговор.

– Накануне Дня ВМФ в Петербурге открыли мемориальную доску адмиралу Николаю Герасимовичу Кузнецову. Для вас, офицера-подводника, эта фигура – не просто исторический портрет. В чём, на ваш взгляд, сегодня заключается главный нравственный урок Кузнецова для тех, кто носит погоны? И почему его судьба – с опалой, возвращением и посмертным признанием – так созвучна положению поэта, который тоже часто платит за правду?

– Кузнецов – это пример стойкости, мужества и понимания ответственности. Ему было 39 лет, когда началась война, а он уже командовал всем флотом. Он прошёл Испанию, увидел фашизм своими глазами, получил боевой опыт. При этом он был образованнейшим человеком. И главное – именно он встретил первый день войны, не потеряв ни одного корабля. А потом были опала, унижения, но он перенёс всё. Для меня это как раз тот случай, когда человек служит Отечеству, а не себе. Поэт, если он настоящий, тоже не ищет лёгких путей. Ему тоже приходится отстаивать правду, даже когда это невыгодно. Кузнецов – нравственный компас для любого офицера и для любого писателя тоже.

– Вы пришли на Северный флот уже сложившимся поэтом, но именно суровая природа и флотская реальность, кажется, переплавили ваш голос. В одном из стихотворений есть строки: «Гранитный север, цепкая трава, / Гул океана, валуны и сопки…» Что в этом «гранитном севере» оказалось для вас главным учителем – и как он научил вас новому отношению к слову?

– Флот ковал характер. Без него я, может быть, был бы каким-то слюнтяем, а так – стихи пошли другие, более жёсткие, более твёрдые. Когда я был лейтенантом, газета «Правда» цитировала мои строки: «Чёрная подлодка, чёрная вода, чёрная пилотка, красная звезда». Это уже не юношеские мечтания, а реальность, увиденная изнутри. Именно там, в заполярной тишине, понимаешь, что каждое слово должно быть выверено, как курс. Штурман прокладывает путь по карте, а поэт – по душе. И там, и там ошибка не прощается.

– Вы учились в легендарном Дзержинском училище, когда Ленинград брал шефство над курсантами, водил их в Эрмитаж, филармонию, театры. Сегодня культура и армия часто существуют параллельно. Не кажется ли вам, что мы потеряли тот самый «единый прицел», который воспитывал гармоничную личность, способную и воевать, и мыслить?

– Потеряли, безусловно. Нас готовили разносторонне образованными офицерами. Мы ходили на выставки импрессионистов, в Русский музей, Капеллу. Я помню, как в 1975 году, на 80‑летие Есенина, в концертном зале шёл моноспектакль. Нас не отпускали, и я ушёл в самоволку: по водосточной трубе спустился, посмотрел спектакль, вернулся. И никто не поймал. Это не хулиганство, это была жажда культуры. А потом, когда я служил на подводной лодке, мы в кают-компании говорили о Цветаевой и Денисе Давыдове. Офицеры обсуждали поэзию – это было естественно. Сейчас такого, к сожалению, почти нет. Город растил флотских офицеров личностями, а не только исполнителями.

– Помните ли вы свой первый выход в море? Что было самым трудным, а что – самым неожиданным? Говорят, первое погружение навсегда меняет человека.

– (Смеётся.) Это было интересно. Мы вышли на «малютке» – дизельной подлодке времён войны, в Кронштадте. Стали погружаться и вдруг забыли закрыть переговорное устройство с рубкой. Вода хлынула внутрь, командир бегал и матерился, но в конце концов всё обошлось. А потом – обряд «оморячивания»: наливали забортной воды, вешали кувалду, смазанную солидолом, раскачивали её, и надо было поцеловать, чтобы не прилетело. Целовали. Но главное – этот опыт закаляет. Страх есть у всех, но он преодолевается доверием к товарищам и технике. И да, после первого выхода ты уже не тот.

– Говорят, подводник никогда не бывает один. Как служба в замкнутом пространстве меняет самоощущение человека, его отношение к себе и к другим? Что происходит с «я», когда оно растворяется в общем деле?

– У меня нет ни одного стихотворения, написанного на лодке от «я». Только «мы». Потому что там единый коллектив – один за всех и все за одного. Это не пафос, это реальность. На одного матроса приходилось три офицера и три мичмана, и каждый чувствовал плечо другого. У кого есть гнильца – психологически не выживают, отваливаются. А остаются те, кто понимает: под водой ты – часть целого. Это «мы» воспитывает и уважение, и культуру поведения. И оно, кстати, никуда не делось у настоящих моряков. Техника меняется, но братство остаётся.

– Техника на флоте меняется стремительно, а что, на ваш взгляд, остаётся неизменным в коде русского моряка? И что ушло безвозвратно – может быть, та самая романтика, которой дышали старые фильмы и книги?

– Безвозвратно ничего не уходит, если мы помним историю. Но мы её забываем. В характере русского моряка, воспитанного в традициях, воля, уважение к товарищу, чувство локтя – это останется навсегда. А вот романтика… она ушла. Сейчас нет такого понятия среди молодёжи. Романтика подменяется прагматизмом, баблом. Но это можно вернуть, если правильно воспитывать. Флот – это не просто служба, это особый мир. И если офицер не будет знать, например, Леонида Соболева, который писал: «Один моряк – это моряк, два моряка – взвод, три – рота, четыре – батальон. Батальон, за мной!» – то он многое потеряет. История флота – это наша основа.

– Вы возглавляете Санкт-Петербургское отделение Союза писателей России уже 20 лет. Современная литература о море почти исчезла – почему? Это отсутствие спроса или не хватает авторов, которые знают флот изнутри и умеют говорить правду?

– И то и другое. Исчезла литература о труде вообще. О флоте, о подводниках пишут мало, а если пишут – часто это либо компиляция, либо филологические изыски, оторванные от жизни. А народ хочет видеть живую жизнь. Сейчас есть, например, Олег Булычёв – молодой писатель, участник боевых действий, он пишет о войне честно. Но таких единицы. Мы при Союзе писателей создаём объединения с ветеранами, участниками СВО, проводим конкурсы. Но чтобы книга о флоте стала бестселлером, нужен спрос, а его нет. И это большая беда. Мы потеряли связь между армией и обществом, и её надо восстанавливать через слово.

– Если бы вы могли подарить каждому молодому моряку одно своё стихотворение, какое бы выбрали и почему? Что в нём главное для того, кто только вступает на палубу?

– Я бы дал им то, где есть строки: «Мы – это те, кто уходит в туман, / Мы – это те, кто не просит пощады». Потому что главное – помни, кто ты и чей ты. Помни историю своего флота, своей страны. Без корней человек – перекати-поле. И ещё – будь братом своему товарищу. Флот не терпит одиночек. И, наверное, самое главное – не бойся глубины. Она открывает то, чего на поверхности не увидишь. Как и поэзия.