Беседу вёл Евгений Хакназаров
Её папа – сварщик. Об этом ведущая актриса петербургского театра «Суббота» Софья Андреева предупредила меня с ходу: «Красноречие у меня от него. Так что я больше про «послушать», а не про «рассказать». Но в итоге рассказ петербургской звезды превратился почти в повесть про актёрство и людей, которые поют: возглавляемая Софьей Ивановной «Хоровая лаборатория 440 Гц» гремит на весь песенный Петербург, а здесь множество коллективов, которые устремились в модное поветрие массового вокала и заполонили дворы и переулки Северной столицы.
– Софья Ивановна, перед тем как разобраться, откуда такая тяга к «внеклассному пению», поясню читателям: вы известная и любимая петербуржцами поющая камерная актриса. Дивный тембр – бархатное тёмное контральто. Харизма. Востребованность. Список наград увенчан последней именной «Золотой маской» за лучшую женскую роль второго плана.
– Чтобы сразу было ясно про «Маску»: если так сознательно думать – да, я добилась. Что дальше? Мне страшно от этого. Я Боженьку прошу – лишь бы вот эта пелена не сбила меня. «Золотая маска»… Не всегда надо знать, в чём её ценность: просто сделал – и не оборачивайся. Когда стало известно про награду, мы с доченькой Варей отдыхали в Пятигорске. Было очень радостно, я даже всплакнула. А потом пришла в себя, и мы пошли гулять. Съели шашлыков.
Мне с учителями повезло просто. Я ходила в театральную студию «Дуэт» и до сих пор с моим педагогом Наталией Юрьевной Сидоровой-Золотарёвой. Она очень много поработала надо мной. Хотя и убеждает, что всё изначально было, и она просто оказалась рядом.
Я не поступила в СПбГАТИ с первого раза. Понимала – я не блондинка, я не красавица, я не умная. Я не высокая, я не подхожу. Но знала, что у меня есть потребность. Мне и сейчас ещё расти и расти, изучать и изучать, я – дремучий лес.
– Насчёт дремучести и некрасивости с вами зрители поспорят. Да и в целом: ну что такое красота в театре?
– У меня всегда подруги красивые, а мне нужно делать что-то, чтобы быть красавицей. И внутри – я знаю, что это нехорошо, – усмешка. Вот на сцене – красивая женщина и хочет быть ещё красивее. А выглядеть уродинами боятся. Для меня не страшно быть некрасивой на сцене. А вот на фотографии… Я обычно не обращаю внимания на эти вещи. Но, когда снимок не имеет ничего общего с реальностью, лучше поработать ещё. Попробовать сделать человека красивым. Не испортить его. В театре очень чувствительные люди, которые могут расстроиться, могут заплакать, это причинит им боль. Вспоминаю, как была в одной галерее. С одной стороны – ряд Троиц, была духовная тема. Напротив – женские тела. Владелец выложил мясной ряд. Не образ, не аллегория. Зачем? Некрасиво смотреть на это, хотя само женское тело прекрасно. Плохая фотография – как эти картины голых женщин, это ремесло. Но даже в ремесле, извините, свет можно выставить. Софи Лорен как-то говорили: может, ты исправишь нос? А оператор отвечает: а вы поставьте свет нормальный.
– Вы провели контрапункт, буквально «точка против точки» – иконопись и мясной ряд. Духовное мироощущение, эстетика – это важно для вас? То же хоровое пение неотделимо от православной практики богослужений.
– С хором у меня с детства идёт нераздельная линия. Нас трое детей: у меня есть старшие сестра и брат. Как-то нас на Пасху повели вверх к колоколам Чесменской церкви. И по средам и пятницам мы ходили в церковный хор, пели на все праздники вместе со взрослыми. Ещё у меня там есть любимая икона Богородицы. После реставрации она стала, правда, иной. Но отношение к ней как к произведению духовной культуры у меня не изменилось. Моя близкая подруга и мать моих крестников Александра Цхадая – петербургский иконописец. У неё с мужем Лазарем семейная мастерская, она мне всё про иконы объясняет и рассказывает. Вот, например, на маркетплейсах православные иконы стоят наравне с эзотерикой. Как к этому относиться? Трудно жить, не понимая человеческих отношений, а мой театр и моя профессия мне это дают. И без веры трудно жить, какой бы она ни была.
– Домашние поддержали ваши увлечения, когда поняли, что всё серьёзно, а не просто в рамках детского развития?
– Сольфеджио, фортепиано, хор, с первого класса театральная студия, ещё куча всего была. Когда уже в десятом классе мы ставили гоголевскую «Женитьбу», у меня брат пришёл на спектакль и как-то проникся. И отношения получше стали. А так до этого – и музыку я какую-то слушаю не такую, и чего-то там ещё… Мелкая, словом. Нет, я очень люблю брата и сестру, они, слава Богу, нормальные (смеётся). Но я в семье младшая. И позиция, что я немножко… ну, странная, меня очень устраивает. Она, с одной стороны, очень инфантильная, а с другой – оберегающая меня от многих обстоятельств.
Мой дед, инженер, был мой лучший друг, человек, интеллектуально осведомлённый обо всём. Для меня было огромное потрясение, когда он умер. Сейчас очень много вопросов, с которыми я бы обратилась именно к нему. Мы с ним в походы ходили, но, конечно, не так, как он раньше, с мамой: у нас дома байдарка до сих пор на даче. Папка мой сделал каноэ, дед попросил развеять его прах над Финским заливом, и мы это сделали.
И конечно, ничего бы не было без моей мамочки, без моей Муси, которая поддерживает и помогает мне во всём. Она, будучи училкой – в самом хорошем понимании слова, закидывала нас, детей, буквально во все кружки, развивала нас максимально, хотя сама всегда была очень занятым человеком. От семьи зависит многое, почти всё. Я, например, иногда игрушечки шью, когда страдания одолевают, чтобы был баланс, чтоб нервушечки направлять в нужную сторону. А потом вдруг оказалось, что моя прабабушка Прасковья Павловна Чистякова была швеёй на «Ленфильме». И моя бабулечка Тата тоже очень хорошо шила, всякие платья красивые для нас. Хотя платья я терпеть не могла, и она, наверное, расстраивалась.
– Парадоксально: любящая семья, и вы вроде бы должны излучать благополучие. Но в театре самые странные роли – ваши. Недобрая певица в «Планете людей». Женщина-мент в «Опере нищего». Несуществующая у Чехова в качестве персонажа жена Вершинина в спектакле «Реникса» по «Трём сёстрам». И везде вы поёте, ваш драматичный голос трудно забыть.
– Я не думаю о нём. Есть и есть. У меня было много толковых педагогов по вокалу. Отдельная благодарность Елене Александровне Шабунио – она донесла мне истину о моём голосе. И не только мне: у меня был товарищ, мы ходили в одну театральную студию. Когда он попал к Елене Александровне, то всего за один семестр начал попадать в ноты. А это очень сложно.
– У меня чувство, что вам в «Субботе» позволяют петь почти всё, что вы хотите. И не только. Вы выступали с проектом «Радио Соня» и параллельно здесь же показывали вашу живопись.
– Ну какой я художник? Да, мне повезло: организаторы почему-то посчитали, что люди должны видеть мои рисунки. Это ещё один способ выразить мои мысли. Мне тяжело говорить, мне проще что-то сделать – тем более что я люблю работать руками. И на тот период у меня был такой «живописный» язык. Когда мы делали спектакли, я кое-что зарисовывала, мне нравится переносить на бумагу всякие образочки. Но учебного бэкграунда у меня нет, поэтому не могу считать себя художником.
Насчёт музыки в театре – получается петь не только то, что хотят режиссёры. А с кривой музыкой мне сложно. Сюда не относится джаз или другая специальная кривизна. Я выбираю. Для «Планеты людей» (джаз-спектакль театра «Суббота» по Сент-Экзюпери. – Авт.) я накидала очень много материала. Но не буду петь то, чего не хочу, пусть это и очень подходит по теме.
Очень сложен для меня «Реникса» – и по смыслу, и по взаимодействию с коллегами, и по работе. Я набрала 60 страниц текста, много вычеркнула – там ведь нет жены Вершинина как таковой. Но потом нашла, где для меня радость этого персонажа. Почему-то многие режиссёры хотят объять всё. И всё разъяснить. Но и взрослый зритель не глуп, а дети тем более. Они намного шире и глубже, чем принято думать. И «разъяснений» должно быть в меру. Потому что возникает вопрос ответственности. Есть страх, что не докажешь режиссёру, что вот так не надо. Но в итоге мы оправдываем всё, что он сделал. Мы – актёры!
Что касается пения вне театра, у нас собрался коллектив музыкантов, мы выступили на Евро-2020, потом все потихоньку перетекли в «Планету людей», надеюсь, что всё будет как-то развиваться.
– А ведь ещё набирает популярность группа «Осторожно! Гризли», которая не в «Субботе», но состоит из «субботовцев» – вас, Влада Демьяненко, Екатерины Рудаковой и Антона Капельницкого. И я вижу, что для вас это что-то больше, чем проект.
– Круто петь каверы! Но наступил момент, когда нужно сочинять самим. И «Гризли» – отдушина. У нас больше Влад пишет. Мы, остальные, просто дополняем. И я никаких внутренних противоречий не ощущаю. Одно дело, когда ты исполняешь чьё-то, и там уже внутри всё заложено. А здесь ты находишься в режиме создания. Мы сами по себе, всё только что написано. Оно свежее, чистое. Мы ищем разные инструменты вскрытия, работы с материалом. Это не как заказать у мастера рубашку классную – ты эту рубашку или одеяльце, как бабушка пэчворк, сам созидаешь, создаёшь и творишь.
Мы вместе. Мы всё можем. Я песенку сочинила, приношу, и мы вместе решаем, как ей быть, как она будет лучше звучать. Мы можем нормально разговаривать: «Мне во втором куплете нужна помощь, я не понимаю, как вторую строчку сделать, давайте подумаем». Нет такого – вот только так должно быть – и пойте мою песню. Нет того, что я главнее, а ты сиди и молчи. Мы всегда договариваемся. И у нас нет никакой режиссуры… Правда, лучшая импровизация – хорошо подготовленная импровизация (смеётся).
– Карьера сложилась, вы на подъёме, опять же «Маска». Верные «Гризли» – для души. Социальные ниши закрыты. Почему же снова взялся в вашей жизни хор?
– У нас в театре, в «Планете людей», играл парнишка на фортепьяшке. И как-то в автобусе, по пути домой, спросил: хочешь к нам в хор? Потом выяснилось, что на спектакле была девчонка оттуда, пришла поговорить, но побоялась. Через неделю у нас с «Гризликами» был благотворительный концерт в пользу онкобольных детей. Эта девочка снова там была и сообразила мне написать. У них уже год был хоровой проект. Я вписалась, но мне скоро стало скучно, потому что это обыкновенное развлечение людей. Я всё-таки больше настроена на труд. Я своим девицам сразу сказала: у нас распевка – разминка не меньше сорока минут, я не могу себе позволить иначе. (Я побывал на такой распевке: честные полтора часа интенсивной физкультуры с фонетической нагрузкой. – Авт.) Голос – это мой инструмент. А сначала как оказалось построено: люди приходят, мы с ними развлекаемся, два часа весело поём песни, которые они любят. Караоке. А у меня заточка другая. Мне нужна позиция – не как в академии, нет! Просто звучание должно быть благозвучно, приятно уху. Вы зачем пришли в хор? Чтобы со-звучно, глубоко звучать. И мы с девочками создали свой коллектив.
– Я думал, что все эти современные хоры – не очень коммерческая история. Но ошибся, причём с неожиданной стороны. Узнал, что порой хористы не только не получают денег за концерты, но сами платят ежемесячные взносы, и вовсе не символические: встречались суммы и десять, и пятнадцать, и даже двадцать тысяч в месяц. И если не приносишь чек, то к репетициям не допустят.
– Безумные взносы! За эти деньги ты лично можешь вызвать специалиста и нормально учиться петь. Если двадцатку разделить на месяц сольных занятий, получится нормальная прокачка. Люди, по сути, покупают возможность выйти на сцену, быть чуть выше: «У меня есть привилегия». Коммерция и деньги людей выбивают. Это испытание не самое простое. Набирают сто человек, большая часть интонировать не может совсем. Получается, люди покупают не то, что их научат петь, а дают деньги и говорят – вы должны мне дать какое-то количество выступлений, неважно – умею я петь или нет. Люди платят, чтобы где-то выступать, чтоб им разрешили быть в основном составе. С другой стороны, такое развлечение – почему нет?
– Вы сказали, что у вас другие методы, иной подход. И почему такое название – «Хоровая лаборатория 440 Гц»?
– Мы долго выбирали. Лаборатория всегда имеет возможность эксперимента, какие-то разные ответвления. В том числе благотворительность – у меня девчонки ездили в дом престарелых. Для нас это важно, если мы можем что-то доброе делать, хотя бы маленькую грамулечку. Мы здесь для того, чтобы не разрушить этот мир, а сделать что-то хорошее. Почувствовать не свою хорошесть, а наоборот – действие.
– Размер хора имеет значение?
– Да. Я боюсь, что да. Это видно по репетициям. Когда много народа и мы готовимся к важному мероприятию, отдельно собираются инициативные участники, раскладывают всё по партиям. Чтобы потом, на общем занятии, меньше уделять внимания техническим штукам, чтобы каждому было внимание. Я называю наших участников малышами, потому это нам кажется, что мы взрослые, что у нас есть какое-то могущество, какое-то знание. А на самом деле – я не говорю за всех, конечно, человеку важно быть увиденным, услышанным. То, что я здесь, что мы с тобой, что я тебя вижу. Я человек, и ты человек. Мы слышим друг друга.
– Вы вместе. Но вы, Софья Андреева, руководите людьми. Что в коллективе с иерархией? С певческим трудом?
– Я против демократии. Хотя мне всё время говорят: «Соня, ты можешь с нами пожёстче?» Я кто вообще? Надзиратель с плёткой? А вы кто? Вы взрослые люди, понимаете, куда пришли. Вы знаете чуть-чуть меня. Мне нравится трудиться, мне нравится создавать созвучие, красоту. У меня есть идеи развития. Мне очень близки спиричуэлсы, госпелы. Мне нравится материал к 9 Мая, например. Народное всякое – моя давнишняя мечта. Я давно сделала набросочек на шесть голосов, «Купалинку» (белорусская народная колыбельная песня. – Авт.). Нам очень повезло с хормейстером и аккомпаниатором Настей Сибриной, она просто золото, сопровождает девочек, потому что я в театре и не всегда могу быть с хором на каких-то концертах. И она расписала «Купалинку» по нотам. И девчонки на занятиях говорят: «У меня вскипела голова». А это новые нейронные связи, это огромный рост. То, чего мне хочется. Я понимаю, что это необходимо. Чтобы быть живым, нужно видеть, слышать, чувствовать. Нужно быть внимательным. Наши занятия длятся три часа. И вначале я всегда говорю: «Ребята, мы начинаем с тишины». Это очень трудно – любое действие. У нас есть произведение – неважно, какого качества. Музыка началась, и мы – вперёд. Внимание должно быть собрано – когда есть вдох, есть начало, и мы вступаем. Так, чтобы это было не просто «где-то я подпел что-то». Нет, это ответственность каждого человека в создании единого. Пока сложновато. Мы не просто поём. У нас команда: я, Настя, Иван Леликов играет на басу, а вне занятий занимается музыкально-просветительской деятельностью. За перкуссию отвечает Юрий Хомоненко. Но, конечно, нужна свежая кровь. Отбор не такой лютый: чтобы люди попадали в ноты. Это было бы здорово.
– Зачем вашим хористам такая тяжёлая работа?
– Для многих это способ какие-то – не хочу громкого слова «травмы» – заковырочки свои разрулить. Где-то это отдохновение от повседневности. Наши занятия – это всегда обмен энергией. Не так, что спели – и до свидания. Нет, это всегда сотворчество, мне нужна вовлечённость. Кто-то заточен на возделывании себя, своего аппарата и движении вперёд. Кто-то стремится быть в компании. Но в основном, насколько я могу видеть, у девчонок и парней есть желание быть и вырастать. Тот, кто не с нами, тот отвалится. И нужно ставить это ограничение. Просто чтобы боли было меньше.
Мышцу нужно всё время и качать, и расслаблять. И когда вдруг ненадолго получается, когда на какой-то маленький период – на пять минут – они слышат, как звучат, то могут не проговаривать своё отношение, могут даже не осознавать, но что-то изменяется. Хор знает: «О! Ничего себе, как мы можем звучать!» Это изменение. Это особый язык. Мы как-то с «Гризликами» говорили: когда ты потрудился, вложился и после какой-то работы, не всегда весёлой, не всегда радостной, иногда с соплями внутри, вдруг ощущаешь, что пошёл куда-то, – это невероятно здорово. Это питает следующий шаг. И ты думаешь: «А! Не зря. Я могу больше. Я могу что-то создать».
– Актёрствовать приходится?
– А в каком смысле?
– Чтобы хорист почувствовал то, что, на ваш взгляд, он должен почувствовать.
– Я очень этого не люблю. Наверно, могу. Но мне не нравятся нечестные разговоры. Понятно, мне приходится прибегать к каким-то способам. Хористам нужно давать очень форменные примеры, я должна образ создать. Мне приходится их призывать: включите свои мозги, включите воображение. Хотя лучше отключать мозг, а воображение не отключать (смеётся). Но так, чтобы этим манипулировать… Я сразу чувствую себя мелкой, если вдруг такое включается. Не хочу, мне не нравится это.
Я такой человек – не могу скрывать своих чувств. Если я злюсь – я злюсь. Если мне смешно, то мне смешно. Я не буду навязываться и навязывать какие-то мысли. Твоя пища – ты её ешь. И у нас по поводу пищи и по поводу энергии были такие нестыковочки. Я всё время девчонкам говорю: я могу приготовить еду. Могу за вас её съесть. Я вывезу. Но невозможно есть за вас всё время: я умру от перенасыщения, а вы умрёте от голода. Я не могу ставить себя выше, но всё равно я веду вас. Мы со-творчеством занимаемся, но всё равно есть определённая грань.
– И ответственность лежит на вас, а не на них?
– Да. Да.
– Вы говорили, что людям от хора нужно разное. Вам-то это зачем?
– Я не могу не делиться. Я не могу не делать что-либо. Я тоже получаю. Может, сейчас странно прозвучит фраза – здорово быть создателем. Не в смысле изъявить свою волю над кем-то. А когда у тебя есть инструменты, когда ты в связке трудишься. Если, что-то создавая с хором, ты можешь отойти и не быть там. Ты уже вроде что-то вложил, но это будет жить без тебя – с твоим заделом. Наверно, так. Я точно знаю, что у меня есть эта потребность. Порой мне сложно холодно относиться к людям. Нет такого – я только педагог, и всё. Конечно, нет. Человек интересен. Человек важен. Он интересен тем, что у него другое мышление, вообще другая жизнь. Нельзя себя ставить выше людей и всезнайкой. Я не знаю о новом человеке ничего. И он про меня тоже же не знает. Это круто – узнавать. Где-то находить стыковочки. Когда что-то вместе делаешь, уже прорастают корешочки. С холодным носом работать с людьми никак нельзя.
