Странности звукозрелища

Виктор Матизен

Вокруг экранизаций общеизвестных литературных произведений часто бушуют страсти, вызванные противоречиями между тем, как видят книгу зрители, и тем, как её представляет режиссёр-экранизатор, а также объективными отклонениями визуального перевода от письменного первоисточника.

Многие, жившие в советское время, помнят, например, битву на страницах «ЛГ» сторонников рязановского «Жестокого романса» с его противниками, в основном литературоведами, убеждёнными, что только им известны единственно правильные прочтения «Бесприданницы» Островского и иных отечественных литературных памятников. Словесные баталии дошли до того, что в Новосибирском научном центре пуристы предложили создать общество защиты классики от экранизаций, которые они сравнивали ни много ни мало с осквернением храмов. Хотя ещё Нильс Бор заметил, что на гуманитарное знание распространяется физический принцип неопределённости Гейзенберга, согласно которому точность измерения координат квантовой частицы обратно пропорциональна точности измерения её скорости. Для кинематографа он формулируется так: «Чем ближе экранизация к одной стороне исходного текста, тем она дальше от некоторой другой его стороны». Например, чем ближе к «букве», тем дальше от «духа» – и наоборот.

В случае нолановской «Одиссеи» вопрос о степени её близости к оригиналу вообще лишён смысла, поскольку итакийский царь встречается не только в эпосе Гомера, но и в полутора десятках древних источников. При этом различают древнегреческую и более позднюю римскую традицию изображения главного героя: в первой он предстаёт образцом мудрости, а во второй – символом коварства и, говоря современным языком, военным преступником. Согласно многочисленным зрительским мнениям, включая сборную позицию ИИ, Нолан пытается их совместить, наделяя Одиссея посттравматическим синдромом, включающим угрызения совести за совершённые преступления против человечности, едва ли не самым тяжким из которых постановщик считает нарушение Зевсова закона гостеприимства. Но тут возникает новый вопрос: насколько убедительным получился на экране мифологический мир и удалось ли создателю фильма подчинить событийный материал современной трактовке? Рассмотрим самый, пожалуй, известный момент Троянской войны – историю с подброшенным конём, ради которой режиссёр пересаживает в свою «Одиссею» Синона из «Энеиды» (этот засланный Улиссом казачок уговаривает троянцев принять подарок и погибает в последующей бойне, став воплощением вышеупомянутой одиссеевой совести). При этом сам конь вышел, если можно так выразиться, негомерического размера, явно недостаточного для количества бойцов, способного выполнить поставленную перед ними военную задачу. Аналогичная несообразность – в эпизоде с Полифемом, который, отгрызши голову одному из спутников главного героя (привет от картины Гойи «Сатурн, пожирающий своего сына»), тут же укладывается спать, предоставляя Одиссею удобную возможность ослепить циклопа.

Ещё одна, уже комическая, странность возникает при возвращении героя домой: его не узнаёт почти никто из подданных и домочадцев, даже собственная жена. Конечно, так и у Гомера, но одно дело – сказать, а другое – показать. И в зрительном зале позади автора данных строк прозвучал чей-то громкий вопрос: «Ничего себе – я не видел этого актёра столько же лет, сколько Пенелопа своего мужа, но узнал его с первого взгляда, а она не узнаёт?!» И это не пустяк вроде чернокожей Елены, а смыслообразующая сцена, вроде бы должная показать изменения, происшедшие с Одиссеем за годы скитаний, но их не видно ещё и потому, что лицо Мэтта Дэймона менее выразительно, чем в «Оппенгеймере» того же Нолана лицо Киллиана Мёрфи, чей герой переживает ответственность за создание атомной бомбы. О том же безмолвно говорит и расстрел безоружных женихов, виновных не более чем в настырности и самовольном обращении с чужой собственностью. При этом постановщик не решился перенести на экран описанную греческим сказителем расправу с двенадцатью служанками, удавленными на корабельном канате, – похоже, не хотел слишком пятнать репутации героя и его отпрыска, лично вздёрнувшего дюжину беззащитных женщин.

Словом, переосмысления античной древности в новой постановке не получилось. Зато получилось впечатляющее звукозрелище, о размахе которого свидетельствует успех у мировой публики, измеряемый кассовыми сборами.