Денис Горелов
В годы постепенного сворачивания бури и натиска и перехода к оседлому житью-бытью пришёл Гердт и рассказал всем, как мир устроен. Как собирать марки, а как – спичечные коробки, а как, в свою очередь, фото любимых киноартистов. Как ловить волка и укрощать тигра, заводить старенький «москвич» и переходить улицу, как быть клоуном и как не быть клоуном. С Хрущёвым Россия вошла в эпоху нового рационализма – планирования городов, нормирования быта и выросшего досуга, назидания и поучения, законов и правил. Наперебой выходили популярные энциклопедии «Что такое? Кто такой?», «Книга будущих командиров», журнал «Вокруг света» и альманах «Звёздочка» – и обобщённым голосом Знания и Разума стал всенародный запечный сверчок, ведущий артист кукольного театра Зиновий Гердт, полжизни проведший за ширмой и оттого развивший совершенно незабываемую доверительную интонацию, которую ни с кем не спутаешь (сверчка, если кто забыл, Фея назначила совестью Пиноккио – внутренним голосом, который знает наперёд, что хорошо, а что плохо, и не даёт поступать неподобающим образом; у Зиновия Ефимыча была, признаться, та же задача).
Мир в изложении Гердта был добр и справедлив, слегка заполошен ввиду неуместных, но извинительных страстей и всегда с хорошим концом. Иногда за верный исход предстояло поволноваться, но один этот спокойный голос избавлял от тревоги: ведь добрый человек за кадром уже знал, чем дело кончится, и ни за что бы не стал рассказывать плохую и страшную сказку.
Он живописал Францию в «Горбуне» и «Фанфан-тюльпане» – та у него получалась какая-то вспыльчивая, вечно воюющая, но забавная.
Он рассказывал о художниках, танцорах, скрипичных мастерах из рабочей и служащей среды – такая многогранность приближала коммунизм, и это было хорошо.
Он стабилизировал страсти: когда допевала свои переведённые Гердтом куплеты Лолита Торрес, так и напрашивался за кадром голос конферансье Апломбова: «Да, друзья, да. Прямо скажем – Лябамба. Море огня, море нешуточных страстей. Так что же у нас в программе дальше».
Он вещал от имени нового горожанина – буржуа, что, в сущности, одно и то же. Озвучивал душевные волнения сотрудника Сбербанка («Карьера Димы Горина»), планового отдела («История одного преступления»), районной фотографии («Зигзаг удачи») и городского такси («Мужчины»). «Эта история могла произойти только в нашем городе», – твердил Гердт и вёл бесстрастные репортажи из Ленинграда, Москвы, Еревана, Солнечногорска, Киева, Ялты и других гордых своей уникальностью, но при этом категорически Наших городов.
Проницал глубины и отказывался абсолютизировать свою чуткость.
«Говорят, что всё это было на самом деле, хотите – верьте, хотите – нет, я лично не верю».
«Как вы догадываетесь, если фильм зовётся «Мужчины», то и главным героем, конечно, будет женщина».
«Давно известно, что деньги портят человека. Но отсутствие денег портит его ещё больше».
«Настоящий тамада непременно отметит самые потаённые и самые прекрасные стороны вашей души, несмотря на то что видит вас впервые».
Иногда казалось, он пишет либретто сам себе, а иногда так совершенно не казалось. Честные авторы в титрах вписывали его не в состав артистов, а выше – в перечень их самих, авторов. А иногда вовсе не вставляли в титры, что означало, что он заполнял конферансом пустоты уже после сдачи фильма (чаще всего в республиканском кино); там могли даже и не знать, что в русском дублированном варианте у них ещё и Гердт.
Одним лишь голосом доброго сказочника он сделал для умиротворения турбулентной России больше, чем все краснобаи о наших достижениях и верном пути, – его вольтерьянская установка, что всё в этом лучшем из миров – к лучшему, убеждала многих: Гердт же сказал.
Все знали, что он зря не скажет.
К нему, как к пастырю, хотелось идти не столько за умом, сколько за душевным покоем. И он благословлял – на жизнь, на свершения, на человечность, на совесть. Этот голос был невозможен в годы пятилеток, энтузиазма, больших боестолкновений, катаклизмов и бурь, но совершенно необходим в эпоху наступившего штиля. Как Леонов, как Быков, как Сенкевич и дядя Коля Дроздов, как Мягков и Таривердиев – люди человечных и обязывающих к человечности десятилетий.
Он начал раньше их всех и потому был главнее. Даже яростным Высоцкому с Конкиным пророчил эру милосердия, аккуратно увещевая правдолюбцев (так назывался роман, по которому ставили «Место встречи», – о той диковинной эре суперстарам борьбы с бандитизмом рассказывал именно Гердт, а никого другого бы и не послушали).
Воевал, хромал с тех пор. Именно через его исполнение великий слепой Михаил Самуэлевич Паниковский стал ещё и хромым.
Был учителем физики Олегом Григорьевичем и учителем химии Карлом Сигизмундовичем и всегда-всегда-всегда был Адвокатом – человеческих слабостей и общего несовершенства. В жизни – порицал, в суде – отстаивал.
Объездил всю планету с кукольным ревю «Необыкновенный концерт», заучив конферанс Апломбова на двадцати четырёх языках – просто как незнакомую абракадабру.
Везде был своим.
Русская культура признала его Голосом сфер: если нужен был безжалостный анализ – включался Копелян, если бархатная самоирония, то Юрий Яковлев, утомлённая суетой болтовня, конечно, Ширвиндт. Во всех остальных случаях звали Гердта – не жёсткого, не самоедского, не саркастического.
Психотерапевтического: всё будет хорошо, увидите.
И всё было хорошо. Космонавты не бились, чемпионаты выигрывались, Брыльска голосом Пугачёвой пела про вагончики, и к каждому новогоднему столу была мандаринка.
В «Городе Мастеров» в ренессансном берете он рисовал счастливый и довольный город горшечников, пекарей, златошвеек и кузнецов – и именно в него как в градообразующий элемент втыкалась первая стрела завоевателей. Художник рассеянно макал в кровь на груди кисть и умирал, но его невозмутимым духом двигался на бой мир свобод и ремёсел. «Поднимайся, сапожник! Кузнец, выходи! – шёпотом неслось по дымоходам. – Лес далеко, а враг близко! В колокола не успели ударить – помощи ждать неоткуда!» Всё сами, без дяденьки, как когда-то инженер-лейтенант Храпинович, позже сменивший свою несценическую фамилию на Гердта.
Дирижёр национальной духоподъёмности Эрнст (и с ним Денис Евстигнеев) в самые препаскудные времена запустили серию психотерапевтических скетчей о том, что лучшие девушки в Нижнем и что всё у нас получится.
Колченогому ветерану Гердту там было писано на стекле метро посланием свыше: «Мы вас любим».
Вас всех и Вас лично.
Впервые это говорил не Гердт, а – ему.
Сказано было верно.
Мы вас ответно любим, Ефимыч.
