Елена Киричек
Родилась в 1974 году. Прозаик, переводчик. Окончила Калмыцкий государственный университет. Кандидат физико-математических наук, лауреат премии «Просветитель» правительства Москвы, лауреат книжных премий. Одна из основателей издательства «Бумба».
Тремя драгоценностями называют калмыки Будду, Порядок и Общину братьев-буддистов. Жемчужинами называют они мудрые наставления. Ну а мы назовём «камушками», пёстрыми, как кладка степного стрепета, те сказки, что навевает на рассвете бескрайняя калмыцкая степь.
Как Журавль стал поэтом
Жил-был юный любопытный Журавль. Он безумно хотел стать поэтом и даже научился рифмовать «ложка-дорожка» и «розы-грёзы», но стихи у него как-то не складывались. Всё для них не хватало чего-то такого, чего ещё не было у юного Журавля. И вот однажды любопытный Журавль летал над степью. Завидев беседующих сусликов, он спустился и стал слушать, о чём они разговаривают.
– Ах, какой у меня был тяжёлый год, – жаловался один суслик другому. – Я так устал, так исхудал! К весне в моей норке совсем не осталось зерна!
– Это потому, что год был високосный, – поддакнул второй суслик. – Мне тоже было несладко.
– О да, високосный год! – закричал третий суслик. – По осени змея слопала мою стоюродную тётушку. Знали бы вы, как я тогда переживал.
– Да, високосный год, в этом всё дело, – важно кивнул первый суслик.
– Високосный, високосный, – повторил второй. – Уж я-то знаю.
– В високосный год всегда жди беды! – поддакнул третий.
Разговаривая, они не заметили, что совсем близко от них расположилась Змея. Журавль, завидев её, собрался было поднять тревогу, но Змея, удивлённо покачиваясь на хвосте, первая обратилась к Журавлю со словами:
– Странные эти суслики, – сказала Змея. – Знаешь, Журавль, я собралась было съесть их, хотя не очень-то голодна, но вот передумала. Странные у них речи!
– Да, странные, – вежливо согласился Журавль и отступил на шаг. Всё-таки он ведь говорил со Змеёй, а со Змеёй лучше быть осторожным и вежливым. – А что в них странного?
– Я родилась в Индии, в доме у звездочёта, – пояснила Змея. Видно, она и вправду была сыта, потому что иначе даже самые странные речи сусликов не заставили бы её голодать.
– Звездочёт не раз объяснял своим друзьям и соседям, – продолжала Змея, – что високосный год отличается от обычных лишь тем, что в нём на один день больше, чем в остальных таких же годах, вот и всё. Он много раз повторял, что високосный год – просто недостаток людского счёта, не больше. И что в нём нет решительно ничего плохого.
Журавль не понял ни слова из объяснений Змеи, но тем не менее очень серьёзно с ней согласился, и поэтому Змея решила, что он почти так же мудр, как она сама.
– Суслики боятся високосных лет, потому что эти года чуть-чуть отличаются от обычных, – сказала Змея, и Журавль снова кивнул. – Суслики всегда чего-то боятся.
«Это правда, – подумал Журавль, – суслики всегда чего-то боятся. Надо бы сложить про них песнь…»
– Они просто верят в плохое, вот оно и случается. И тётушку я, кстати, не ела. Она у них была совсем странная и боялась и вещих чаинок, и пятниц, и тринадцатых норок. Таких тётушек есть нельзя, а не то и сам станешь странным…
«И про Змею надо бы сложить песнь, – продолжал про себя Журавль. – И про меня, и про пятницу, и про норку…»
Он так увлёкся своим желанием, что позабыл и про Змею, и про сусликов. Он взмахнул крыльями и оставил их всех далеко внизу. Он летел, и летел, и летел, пока не устал и не опустился на землю недалеко от степного пруда. Решив напиться воды, он подошёл к самому берегу и тут услышал лягушек.
– Ох, квах, у меня так болит голова, – говорила одна из них. – Это всё из-за пятен на солнце. Слышала, что говорит Орёл?
– Да, это так, – соглашалась с ней вторая лягушка. – Как же спокойно мы жили без этих пятен! На днях Орёл унёс одну лягушку в своё гнездо, и она услышала от остальных орлов, что на солнце есть пятна. Хорошо, что бедняжке удалось ускакать из гнезда, но так плохо, что она рассказала про пятна. У меня с тех пор всё время болит голова! Куда же мы катимся, если уже и солнце покрылось грязью?
– О да! – воскликнула первая лягушка. – Пока солнце было чистюлей, у нас всё было так прекрасно! А теперь…
«Интересно, что бы сказала на это Змея? – подумал про себя Журавль. – То, что орлы могут смотреть на солнце, – это правда. И то, что солнце бывает в пятнах, – это тоже правда. Я сам слышал, как об этом говорили орлы. Но пятна-то были всегда, во все времена! Просто лягушки об этом не знали. А теперь, как узнали, решили, что это признак чего-то ужасного, и с тех пор у них всё время болит голова…»
Лягушки тем временем продолжали обсуждать свою жизнь.
– Квах, как болит! – говорила одна.
– Квах-квах, это всё из-за неумытого солнца, – повторяла другая.
«Надо бы сложить про них песнь», – решил про себя Журавль и снова поднялся в небо, забыв даже попить воды.
Он летел на юг много дней и ночей, он летел к высоким горам и думал о словах Змеи, и о сусликах, и про лягушек, но песня всё никак не складывалась у него в голове.
И вот вечные высокие горы встали у него на пути. Утомлённый, Журавль опустился у человечьей тропы, в камышах недалеко от ручья, однако стоило ему оглядеться, как он увидел, что у воды есть кто-то ещё. Двое странников в жёлто-бордовых одеждах расположились на отдых буквально в паре шагов от него.
– Смотри, журавль! – сказал один из них.
– Где? Я не вижу, – отозвался второй. – Наверное, тебе показалось.
– Да нет же, – настаивал первый. – Смотри, вон там!
И он указал рукой как раз на то место, где прятался любопытный Журавль.
«Послушаю, о чём они будут беседовать, – решил Журавль. – Главное, я их вижу и, значит, если что, успею удрать».
– Ну что ты, – сказал между тем второй странник. – Какая-нибудь тряпка запуталась в кустах, а может, чья-то накидка или циновка. Такое бывает… Вот слушай, я расскажу тебе одну сказку. Как-то раз жил на свете монах. И вот, надев шапку и плащ, он отправился странствовать, прямо как мы с тобой. Он шёл узкими тропами, по краям которых росли бамбук и тростник, он поднимался в горы и спускался к озёрам. Однажды он попал в бурю, и ветер сорвал с него шапку. Монах не нашёл её и отправился дальше, кутаясь в плащ, ну а шапка застряла в кустах у дороги. С тех пор все, кто шёл мимо, видели шапку в кустах и принимали её за дикого зверя, поселившегося у тропы. И вот однажды – что бы ты думал? – шапка отрастила себе лапы и убежала и вправду как зверь. А всё потому, что очень много людей верило в то, что она – живая. Понял теперь?
– Ничего я не понял! – помотал головой первый странник, ну а любопытного Журавля неожиданно осенило.
«Зато я-то всё понял, понял! – возликовал Журавль и даже подскочил на месте от радости. – Эта шапка ожила оттого, что все верили, что она живая. А високосный год бывает плохим только там, где этого ждут. И пятна на солнце были всегда, но голова от них болит лишь у тех, кто считает их знаком конца времён и дурным влиянием космоса… Я понял! И я теперь непременно сложу обо всём этом песнь!»
И он взлетел, и полетел дальше, напевая неслыханную доселе песенку, и слова его были легки, и наконец-то они сложились в стихи, потому что для того, чтобы быть поэтом, недостаточно уметь просто рифмовать слова. В голове должно быть хотя бы несколько мыслей, а ведь их-то у Журавля и не было! На ближайшем привале, у горного озера, Журавль исполнил перед перелётными птицами свою первую песнь, и они сразу признали его поэтом.
В горах резвился забияка-ветер.
Крутые спуски извивались, словно змеи.
Бамбук стремился ввысь, никак не смея
Подняться выше гор в полночном свете.
Шёл странник одинокою тропою –
Он вспоминал волшебный аромат
Весенних слив – как лепестки дрожат,
Охвачены божественной грозою…
В мечтах ушёл настолько высоко,
Что не заметил – ветер-пересмешник,
Дитя рассвета, сын лавины вешней,
Прельстившись ветхой шапкою, легко
Её забросил в заросли бамбука.
Игрушкою доволен, вниз со скал
Стекал, как дождь, и шапкою играл –
Он позабыл, что есть на свете скука!
И шапка волей ветра поднебесья
Воспоминанья о цветах весенних
Дарила тростнику и тихой тени
Бамбука, и в листве рождалась песня.
А люди той извилистой тропою
Проходят и не могут надивиться –
Как будто кто-то в зарослях резвится,
Как будто кто-то манит за собою…
И каждый, мысль даря той старой шапке,
Её невольно наделял чертами жизни,
И каждый путник думал с укоризной,
Что заросли следят за ним украдкой,
Что там, в бамбуке, средь листвы таится
Чудовищное, дивное созданье
С полсотней глаз и хищных ртов дыханьем,
С клыками, как у бешеной тигрицы…
И что ж? Глядите – по дороге мчится
Та шапка, обернувшаяся зверем!
Коль много человек во что-то верит,
То это обязательно случится!
– Вот так-то! – добавил в конце Журавль-поэт. – Бывает!
