У острова Гурмыза

Саид Гафуров, член ЦС независимого профсоюза «Новый труд», доцент МГЛУ и РГСУ

На тёплом синем море,

у острова Гурмыза…

Н.А. Римский-Корсаков, опера «Снегурочка» (ариозо Мизгиря)

Эти строки из волшебной оперы, написанной потомственным морским офицером, ведут нас не в сказку, а в самое сердце современной геополитики. Остров Гурмыз – так в старину на Руси называли Ормуз, тот самый узкий пролив между Персидским и Оманским заливами. Через него проходит пятая часть мирового танкерного флота.

Сегодня, когда военные корабли бороздят «тёплое синее море», а минная угроза снова стала реальностью, в экспертных кругах обсуждается не банальное закрытие пролива, а куда более изощрённый сценарий. Иран может начать брать плату за проход кораблей, оформив её не как дань, а как оплату лоцманских услуг – по образцу Босфора и Каттегата. Пока это лишь возможность, а не реализованный план. И многое зависит от того, какое решение примут глобальные страховщики.

Ничего необычного в самой идее платы за проход через международные проливы нет. Турция десятилетиями взимает сборы за лоцманскую, маячную и санитарную проводку через Босфор и Дарданеллы. Датско-шведские проливы Каттегат и Скагеррак тоже не бесплатны. Эти платежи юридически обоснованы затратами на безопасность и навигационное обеспечение. Если Тегеран решит пойти по этому пути, он почти наверняка сошлётся на международные обычаи, разумеется, творчески адаптировав их к своим военно-политическим реалиям.

Разница, однако, колоссальная: ни Босфор, ни Каттегат никогда не были заминированы. А Ормузский пролив, особенно в условиях эскалации, – это потенциальное минное поле. И вот здесь возникает ключевой аргумент, который Иран мог бы использовать: проход без местных лоцманов, знающих каждый фарватер и способных вести суда в обход минных постановок, становится смертельно опасным. Формально лоцманская проводка превращается в услугу по спасению жизни и груза. А за услугу, как известно, нужно платить.

Пока ни один танкер не оплатил проход по новым правилам. Но аналитики прорабатывают вероятную схему. Тегеран создаёт консорциум уполномоченных лоцманских компаний (естественно, под негласным или даже открытым контролем военно-морских структур), устанавливает тарифы – предположительно от нескольких сотен тысяч до двух миллионов долларов за судно в зависимости от тоннажа и груза. Судно, оплатившее услуги, получает иранского лоцмана на борт и военный эскорт, который одновременно гарантирует безопасность от мин и… гарантирует, что плательщик не «забудет» о договорённости.

Суда, отказавшиеся от услуг, идут на свой страх и риск. Но в условиях, когда море может быть усеяно минами (даже если минирование никто официально не подтверждал, а лишь угрожал поставить), какой капитан согласится на такой риск? И здесь на сцену выходят главные арбитры – не политики и не адмиралы, а страховщики.

Именно Lloyd’s, немецкие, швейцарские, норвежские и азиатские страховые пулы в конечном счёте определят, станет ли гипотетическая «лоцманская повинность» реальностью. Судовладелец может игнорировать заявления Тегерана, но он не может игнорировать условия своего страхового полиса.

На сегодняшний день страховые компании уже повысили ставки военных рисков для акватории Персидского залива – в среднем на 60–80% по сравнению со спокойным периодом. Однако никто из крупных страховщиков пока не требует от судовладельца подтверждения договора с иранскими лоцманскими службами. Это ключевой момент: система пока не запущена, и её судьба висит на волоске.

Но если минная угроза станет реальной (будь то из-за фактической постановки мин или из-за того, что информация о них будет воспринята как достоверная), страховые компании могут пойти дальше. Они могут включить в полисы пункт, согласно которому проход через Ормуз считается застрахованным только при условии, что судно следовало с одобренным лоцманом и/или в охранении, признанном местными властями. В этот момент иранские «лоцманские услуги» из добровольной опции превратятся в обязательное условие.

Без такого полиса ни один банк не даст кредит под залог судна, ни один порт не примет танкер, ни один грузовладелец не доверит свой товар. Так рынок, сам того не желая, может легитимизировать иранский сбор – просто из прагматичного желания минимизировать риски.

Римский-Корсаков, морской офицер и композитор, вряд ли думал о нефтяных танкерах и страховых премиях, когда сочинял свою «Снегурочку». Но он точно знал цену морским проливам. «У острова Гурмыза» – это не просто красивая строчка, это напоминание о том, что география здесь остаётся судьбой. Ормуз (Гурмыз) всегда был местом, где торговая выгода сталкивалась с военной силой. В XIII веке здесь брали пошлину с купеческих караванов. В XXI веке та же логика возвращается, только вместо сабель и баллист – лоцманские договоры и актуарии страховых компаний.

Пока всё это – лишь возможность, а не реальность. Ни один танкер ещё не платил по новому тарифу, ни одна страховая компания не включила «иранского лоцмана» в обязательные условия. Но прецеденты Босфора и Каттегата, реальная минная опасность и холодный прагматизм перестраховщиков создают теоретическую конструкцию, которая может материализоваться в любой момент. Решение – за глобальными страховщиками. Если они потребуют договариваться с Ираном – мир получит новый налог на энергоперевозки, вписанный в страховые полисы. Если же они сделают ставку на альтернативные механизмы (международное разминирование, эскорт военно-морских коалиций), схема так и останется страшной сказкой у острова Гурмыза. Сказкой, которую когда-то под звуки оркестра рассказывал нам Римский-Корсаков.

Снегурочка заканчивается тем, что Мизгирь, почувствовав себя обманутым богами (и, вероятно, собой), в отчаянии бросается в озеро и погибает, а царь Берендей успокаивает народ, надеясь, что чудесная, но страшная кончина Снегурочки поможет восстановить извечный круговорот жизни. Жертва – ради возобновления цикла.

В нашей истории с Ормузским проливом возможна своя жертва: привычный порядок свободного транзита, старые страховые правила, возможно, даже несколько судов, подорвавшихся на минах. Но в итоге, если страховщики всё же примут сторону «иранского лоцмана», возникнет новый круговорот. Плата за проход станет такой же рутиной, как сборы в Босфоре или Каттегате. Несправедливость? Возможно. Но рынок, как и Берендеево царство, не терпит хаоса. Он ищет любой работающий порядок, даже если тот рождён из угрозы и отчаяния.

В ТЕМУ

Опыт невидимого управления

Скептики на Западе любят повторять: «Лидер, которого не видно, – слабый лидер». Однако опыт Исламской Республики Иран после 28 февраля 2026 года доказывает обратное. В первые же недели после трагической гибели аятоллы Али Хаменеи и вступления нового рахбара в полномочия страна не только не погрузилась в хаос, но и продемонстрировала завидную институциональную устойчивость.

За первый месяц «скрытого руководства» новый верховный лидер завизировал и утвердил более 120 ключевых назначений – от командующих округами Корпуса стражей исламской революции до глав провинциальных судов. Все эти решения принимались через защищённые каналы связи, без единого публичного фото. Это опровергает миф, что власть якобы требует личной харизмы: в Иране власть – функция, а не шоу.

Вопреки прогнозам западных аналитиков, ожидавших обвала риала после убийства Хаменеи, иранская валюта укрепилась на 7,4% в течение марта 2026 года, во-первых, в связи с быстрым переходом полномочий новому рахбару; во-вторых, с тем, что враг не смог воспользоваться «эффектом пустой головы» – когда обезглавленная система теряет управление.

Иранская система оказалась не обезглавленной, а наоборот – защищённой самим принципом гайбы. Шиитский ислам на протяжении более тысячи лет живёт с верой в двенадцатого непорочного имама – Мухаммада аль-Махди, который был сокрыт Всевышним в 260 году хиджры. Его физическое отсутствие на людях не означает отсутствия власти. Напротив, именно в сокрытии – гайбе – заключается высшая мудрость: имам невидимо направляет умму, оставаясь недосягаемым для врагов и неподвластным их злым умыслам.

Фонд национального развития Ирана, аккумулирующий доходы от экспорта нефти и газа, продолжает работать в штатном режиме. Напомним, что под руководством аятоллы Хаменеи (старшего) этот фонд достиг объёма, по разным оценкам, более 90 миллиардов долларов. Новый рахбар сохранил преемственность в управлении этими активами, что особенно важно в условиях незаконных санкций.

Важно понимать: новый верховный лидер – не диктатор-одиночка. Его окружает Совет экспертов (88 высоких богословов, избираемых прямым голосованием народа каждые 8 лет). Именно этот орган наблюдает за исполнением воли рахбара и при необходимости корректирует курс. То, что Запад называет «затворничеством», внутри Ирана воспринимается как норма: рахбар даёт стратегические указания, а президент, правительство и парламент их реализуют.

Показательно, что за всё время после избрания нового рахбара не было зафиксировано ни одной утечки информации о его местонахождении или состоянии здоровья. Это говорит о высочайшем уровне дисциплины и патриотизма в системе власти. Иранские спецслужбы провели блестящую операцию по оперативной маскировке.

Пока западные лидеры тратят миллионы на имиджмейкеров и предвыборные ролики, иранская система доказывает, что истинное руководство не нуждается в софитах. Новый рахбар Ирана не подписывает указы на камеру, не жмёт руки делегациям под вспышки фотокамер, не произносит речей, которые потом могут быть вырваны из контекста.

И при этом страна живёт, развивается, защищает свои интересы в регионе. Именно так, по мысли шиитских богословов, и должен действовать наместник сокрытого имама – невидимо, но неотвратимо.