Писатель, который мается от того, что у него всё хорошо, – поучительное зрелище литературного мира. Свою маету он претворяет в исторические интерьеры. Интерьеры занимают Буйду больше, чем трупы, и намного больше, чем живые люди. Тела ещё важны для анатомического театра: на них можно показать разнообразные насилия, какие только может придумать писатель, у которого всё хорошо. Неудивительно ли: чем дальше человечество уходит от варварства, тем больше увлекают цивилизованных людей смачные подробности убийства и совокупления. Где древний летописец напишет скупо: «был повешен за шею на воротах» – там современный писатель изобразит и хрипы, и дрыганья, и собак, жрущих кишки, и облепленное муравьями, ещё бьющееся сердце. Современные люди, которые в реальной жизни не согласны перенести лечение зуба без обезболивающего, в качестве пищи воображению ищут гораздо более ужасных, омерзительных и необратимых подробностей. Для этого сгодятся тела.
Зато живые люди Буйде, кажется, нужны очень мало. На всю книгу «Яд и мёд» – а это одноимённая повесть плюс ещё цикл гротескных рассказов – есть всего один персонаж, которого можно посчитать условно живым: Татьяна Дмитриевна Осорьина, хранительница интерьера. Все прочие – фигуры технические, совокупности свойств названных, но не проявленных. К чему нам читать о том, что Лиза была «ядовитой красавицей», если мы так и не почувствуем её яда? К чему нам знать, что Борис «занял важный пост в правительстве», если мы не видим его деятельности на этом посту и, более того, это ровно никак не сказалось ни на характере Бориса, ни на образе жизни, ни в конце концов на повествовании? Ровно так же он мог стать директором городской богадельни, иметь тех же любовниц и те же привычки.
У Буйды есть писательское свойство, которое балованного читателя обескураживает и удручает: он злоупотребляет фигурой умолчания. Там, где Толстой раскроет мысли и чувства героя до донышка; там, где Достоевский навязчиво рассказывает одно и то же, увиденное по-разному; там, наконец, где Агата Кристи набросает скупую, но внятную схему, – Буйда употребит писательскую энергию для того, чтобы придумать отговорку, почему он не будет об этом рассказывать. И под «этим» я подразумеваю кульминацию. Именно сознательным опущением, упрощением кульминации оборачивается повесть «Яд и мёд», а вслед за тем наступает совершенно предсказуемая развязка. Есть ещё эпилог – про то, как в семье все опять по новому кругу переженились, переспали, породнились, отремонтировали дом… вам это правда интересно?
Вот разве что дом. Интерьеры в книге Буйды значительнее людей, что, впрочем, не имеет отношения к правдоподобию. Оно не было частью замысла, и укорять писателя за то, что он доставил царю мёртвую голову Курбского, бессмысленно. В истории немало реальных жестокостей – всегда найдётся место и для измышлений. Рассказы цикла «Осорьинские хроники» – это, в сущности, фанфики, они приготовлены по тем же рецептам. Берётся по вкусу историческая эпоха. Раз «хроники» – значит, много эпох, это прекрасно. Раз члены одного семейства – значит, фактически сквозные персонажи, это вообще отлично. Далее, не заморачиваясь психологией и сюжетной грацией, накручивается исторический интерьер с князьями и смердами – жестокость, похоть, убийство; мистика опционально; Достоевский и Екатерина II в эпизодах прилагаются. Надо отдать Буйде должное: во всём этом безобразии чувствуется ирония, на многое он не претендует, и если по прочтении «хроник» в памяти удержится хотя бы волнующее открытие, что от скипидара женская моча пахнет розами – то и это уже немало. Хуже, если он всерьёз думал таким образом явить читателю накопленный «яд» семейства Осорьиных: как метафоры эти рассказы беспомощны, в них слишком много плоти и вычурности, слишком мало души и мысли.
Повесть в этом смысле значительнее: в ней, при всей картонности персонажей, умерщвлённой кульминации, хронологической заторможенности, общей замороженности жизни, при всей вялой отрешённости от внешнего мира (всё, что творится дальше ворот с кодовым замком, набросано неловким пунктиром) мысли всё-таки есть, и они небезынтересны. Мысли о движении истории, о доме как русской идее, они заключены в этот самый дом, как в рамку, – небольшие, не особенно оригинальные, но внятно сформулированные, и ведь есть же! Жаль только, слишком громоздкая получилась рамка.
Шабаева Татьяна