Фёдор Шеремет
Пятидесятые годы, особенно первая их половина, – непростое время для мирового кино. За исключением Италии с её неореалистами (правда, и они уже изжили себя) и Японии, которая в этом отношении переживала небывалый взлёт, бóльшая часть крупных национальных кинематографий была в упадке. Советское малокартинье задыхалось в послевоенном сталинском вакууме, с золотого века Голливуда уже начала сыпаться позолота… Как и всегда, при желании можно отыскать десятки исключений, но общая тенденция была достаточно чёткой. Тем более в сравнении с тем цунами из новых волн, что захлестнули рубеж 1950–1960‑х.
Ретроспективно больше всех досталось французскому кино. К нему намертво прилипла кличка «папино». Откуда эта кличка взялась – отдельная и довольно запутанная история (Артём Хлебников написал для Cineticle въедливую статью об этом); но репутации этого периода начала 1950‑х она соответствует довольно точно. Если и 1930‑е, и 1940‑е (даже при немецкой оккупации), и первые послевоенные годы были отмечены многими сильными вещами и даже несколькими шедеврами, то к началу 1950‑х «золотая серия» начала вырождаться. Фильмы были блестящими, прекрасно поставленными, но при этом как будто немного затхлыми. «Как будто», потому что в начале 1950‑х выходят, например, «Фанфан-тюльпан», известный каждому советскому зрителю, и «Каникулы господина Юло» – одна из главных комедий своего времени.
«Мадам де…» Макса Офюльса тоже весьма интересный фильм. Эта роскошная постановка (копродукция Франции и Италии, режиссёр-немец) воплощает собой всё, что отвергали потом молодые новаторы: костюмная мелодрама (что-то около fin de siècle) с неважно играющей Даниэль Дарьё, кадр набит зеркалами, мундирами, бальными залами и влюблёнными взглядами. Весь сюжет отражается в паре бриллиантовых серёжек: светская дама-графиня втайне от мужа продаёт его подарок ювелиру, который во второй раз продаёт серьги мужу, который отдаёт их любовнице, которая закладывает их в казино, которое сдаёт их в магазин, где их покупает дипломат, который дарит их графине… И так ещё несколько раз. Сюжет, мягко говоря, пошловатый, нечто в духе О. Генри. Но, как и О. Генри, Офюльс блестяще играет со всей этой мишурой. Не в том смысле, что банальный сюжет становится основой для формальных экзерсисов (хотя и это правда, к тому же в духе времени); Офюльс иронически «остраняет» мелодраму, накладывая поверх слой за слоем загадки и тонкие детали. Страстного итальянца-дипломата, с которым героиня заводит роман, играет Витторио де Сика – крупнейший режиссёр-неореалист, автор «Похитителей велосипедов» и «Умберто Д.». У Офюльса столп неореализма катается в каретах, пьёт тонкие вина и танцует бесконечные вальсы. Простейшие эпизоды режиссёр снимает с невиданной изобретательностью – камера летает сквозь стены, заглядывает в окна, посматривает в зеркала, но видим мы лишь одни и те же бессмысленные сцены. Фамилию героини (той самой «мадам де…») режиссёр хранит пуще всякой тайны – вечно что-то лезет в камеру, перекрывая заветную надпись. Смешно: как будто её фамилия что-то прибавит к истории.
Этот изысканный фильм, в сущности, о совершенной безделице (в этом огромная разница между «Мадам де…» и главным фильмом Офюльса, «Лолой Монтес»), которая вырастает под конец до устрашающих размеров только в силу тонкой душевной организации героев и некоторых социальных условностей. При этом режиссёр даёт нам понять, что, пока мы гоняемся за серёжками, как д’Артаньян за алмазными подвесками, вокруг идёт совсем иная жизнь. Оборванные солдаты, наблюдая за несущимися мимо каретами, рассуждают о скудном ужине, объяснение между графом и его ювелиром прерывает гром пушек на испытаниях. Героиня спрашивает барона-дипломата, как обстоят дела в Черногории, но он, смотря влюблёнными глазами, отмахивается: какая ещё Черногория, когда у нас с вами костюмная мелодрама?
Так, в погоне за серьгами, и бежит история. Верден, битва на Сомме, Версальский мир, Народный фронт, Виши, де Голль, Алжир… Какая ещё новая волна, когда у нас с вами костюмная мелодрама?
Офюльса, кстати, новая волна любила.
Шеремет Фёдор
