Беседу вёл Евгений Хакназаров
Он из нового поколения артистов, которые незаметно вошли в зрелый возраст и уже вовсю определяют лицо современной петербургской сцены. Публика любит Влада, официальное признание тоже не обошло его стороной. Среди многочисленных наград у артиста есть и петербургский «Золотой софит», и номинация на «Золотую маску – 2024» за роль в спектакле «Опера нищего» легендарного театра «Суббота». А ещё Влад – современный трувер, участник группы «Осторожно! Гризли», приводящей в восторг поклонников как оригинальными сочинениями, так и музыкальными версиями произведений Пушкина, Бродского, Окуджавы. Вопросы «ЛГ» к артисту были традиционными, простыми, а вот ответы оказались сложными.
– Тридцать лет с небольшим – самый прекрасный возраст для артиста. С чем вы пришли к нему?
– Я доволен тем, что могу сейчас заниматься любимым делом и анализировать то, что я делаю, более-менее взвешенно. Ориентироваться на некий фундамент, а не просто быть интуитивным. У меня ощущение, что жизнь мне даёт то, что она должна дать. И больше этого не даёт. И меньше вроде бы тоже.
– Петербургский зритель отмечает, что вы всегда кардинально разный: взять хоть Санчо Пансу, хоть Хлестакова, хоть Дениску из рассказов Драгунского или Солёного из «Трёх сестёр». Вас, бывает, даже не узнать на сцене.
– Мне очень приятно, что меня так видят со стороны. Думаю, для актёра очень важно быть разным. Но самоцели такой нет. Потому что мысль о необходимости быть постоянно разным, мне кажется, ограничивает тебя. Очень опасная история, когда пытаешься быть очень сильно полярным в разных образах. Можно наиграть, не отконтролировать и переборщить. Я этого всегда боюсь и стараюсь считаться с самим собой.
– В недавнем сериале «Новая земля» вашего героя оперативника Феликса выписали добродушным увальнем, порой чересчур прямо соображающим. Трудно ли вам играть простые роли?
– Все роли по-своему сложны. И особенность простых ролей, наверное, состоит в том, что тебе её хочется усложнить. Все хотят играть сложно, глубоко, но здесь-то этого не надо. Что касается моего Феликса, я не воспринимаю его как простого персонажа. Он человек светлый, в хорошем смысле идейный. Он человек ищущий и желающий учиться. Феликс хочет делать свою работу честно, что мне кажется очень важным для нашего времени.
– Опер в сериале – это понятно и современно. Но все хотят быть Гамлетом – это не секрет. А вы?
– Гамлет – опасная роль. Его столько народу сыграло, что ты будешь либо кого-то повторять, либо пытаться уйти во что-то принципиально другое. Трудно не вспомнить Смоктуновского, когда ты играешь Гамлета. У Высоцкого другая трактовка. И мы найдём ещё сотню других Гамлетов. И по идее ты просто вынужден искать что-то новое. По-моему, это не очень хорошая творческая задача. Потому что мы всё-таки должны считаться с автором. Всегда. Нужно десять раз подумать, стоит ли приниматься за Гамлета только потому, что люди на него гарантированно придут. Надо иметь уважение к тому, что делали до тебя. Надо просто иметь уважение. Конечно, хочется сыграть Гамлета. Это очень интересная роль. Но я не уверен, что это нужно человечеству (смеётся).
– Зато у вас есть замечательный Хлестаков. Постановка в «Субботе» далека от каноничности, билетов не достать, хотя спектаклю уже восемь лет.
– Это такая интересная роль, она столько даёт артисту, что чудо на неё попасть, и я своему Хлестакову признателен. Вопрос трактовки? Зная Николая Васильевича по его сочинениям, не думаю, чтобы он сильно обиделся на наши какие-то приносы. В гробу он не начал ворочаться, а вместе с нами хорошо посмеялся. Он же тоже был шутник, придумывал нормально так (смеётся).
– Вы комедийный или трагедийный актёр?
– Я не смотрю на комедию как на комедию. И на драму как на драму. Комедийному герою, как правило, не до шуток. Мы видим его со стороны и смеёмся, но ему-то самому невесело. Персонаж Чарли Чаплина поскользнулся и упал – какое уж там веселье? У него спина болит, ему больно. А нам смешно. Трагическим персонажам зачастую очень хорошо вначале, а потом – плохо. И тогда трагедия начинает работать. Тузенбах – наисветлейший персонаж. И поэтому читателю и зрителю его так трудно терять. Евгений Онегин. Насколько самодостаточным он является в начале, и насколько зависимым он становится в финале. Мне не хочется загонять себя в рамки комедии или трагедии. Человек – существо многогранное. Противоречивое.
– Вам достался не Тузенбах, а Солёный… (Влад вспыхивает, перебивает и не даёт закончить вопрос.)
– Тоже своего рода противоречие!.. Извините, я вас перебил. В чём был вопрос?
– Вот в чём противоречие, и хотел спросить.
– Мне часто достаются персонажи светлые, а Солёный – тёмный персонаж. Лишает нас света в лице Тузенбаха. И этим интересен Чехов как автор. Многие знают историю сродни анекдоту, когда артисты МХТ расплакались после читки «Трёх сестёр», вызвав удивление Антона Павловича, который повторял: «Я же водевиль написал». Мне кажется, что в этом весь Чехов. Возможно, я ошибаюсь, но думаю, что он таким образом подшучивал над артистами Художественного общедоступного театра.
Антон Павлович – один из моих любимых авторов, мне очень близок его ненавязчивый юмор. Мне интересен мир, который он создаёт. Там нет однозначно хороших людей, нет однозначно плохих. Там вообще всё очень неоднозначно. И потому актёрам и режиссёрам он даёт очень богатую почву для фантазии.
Для меня, например, лейтмотивом «Трёх сестёр» стало Лукоморье. Оно вместе с посвящением «Руслану и Людмиле» является своего рода ключом к этому произведению. Оно будто дополняет и раскрывает его. Там есть и богатыри, и народ, и царевна в темнице, Баба-яга, Черномор – всё, что есть в «Трёх сёстрах». Только назвал их Чехов по-своему.
– Лукоморье так вас впечатлило, что вы даже его перепели с группой «Осторожно! Гризли», и композиция стала хитом.
– Лукоморье – это победа (смеётся). Очень рад, что так получилось. Музыка дополняет меня как артиста. Она помогает мне найти новые эмоциональные связки, которых ты не получишь в чисто актёрском искусстве. В «Дон Кихоте» у меня так произошло с Бродским. В монологе Санчо Пансы постоянно дублируется фраза: на этом глупом пустыре. А это – текст из стихотворения Иосифа Бродского. Я не знаю, специально ли так вышло у Насти Фёдоровой, написавшей пьесу по мотивам романа Сервантеса, но я заметил эту связь. А потом я сидел с гитарой, начал напевать это стихотворение – у него очень интересный размер. Получился, как мне кажется, средневековый напев. И вот моё воображение рисует – Санчо Панса с гитарой как испанский трубадур сидит и поёт балладу. В итоге мы получили, как мне кажется, хорошую песню.
Если вернуться к Лукоморью, я думал, что бы такое там сыграть. Что бы такое спеть. Был у меня небольшой музыкальный мотивчик, который я не знал, куда деть. Я пробовал на него положить Мандельштама, ещё каких-то поэтов. А потом подумал: так вот же, Лукоморье, которое Маша постоянно повторяет. Я открыл Пушкина и понял – это же трек из плейлиста Маши. Словно она ходит с плеером и постоянно слушает эту песню.
– Вы из Беларуси.
–(С подъёмом.) Да!
– Истоки помогают?
– Конечно. Я вообще считаю, что всё, чего я достиг в профессии, исключительно благодаря моему первому театральному учителю Валерию Петровичу Курдюмову. Был в Гомеле такой Образцовый экспериментальный театр «Синтез», который основал Валерий Петрович. От него – база и опоры, которые есть у меня как у артиста. Конечно, я не всегда, наверное, следую его заветам. Но Валерий Петрович говорил: «Я дал вам эту дорогу, а вы там уже идите и разбирайтесь». Он приуменьшает своё значение: если бы в моей жизни не было этого человека, я бы не увлёкся театром. Он открыл путь на сцену для многих: его ученики играют и в МХТ имени Чехова, и в Губернском театре, и в Европе, и в Америке.
Ещё хочу сказать спасибо всем людям, которые встречались на моём пути. Это и Константин Аркадьевич Райкин, у которого я начинал в Школе-студии МХАТ. И Владимир Васильевич Норенко, мой мастер в СПбГАТИ (ныне РГИСИ), и Юрий Андреевич Васильев, который был моим педагогом по речи. И каждому режиссёру, который встречался на моём пути. И каждому человеку. Я очень благодарен своим друзьям – они у меня самые лучшие. И конечно, моя мама – она у меня вообще космическая!
