Максим ЖУКОВ
Родился в 1968 году в Москве. Поэт, прозаик, журналист. Лауреат международного конкурса «Таmizdat» специальный приз (2007). Победитель конкурса «Заблудившийся трамвай» (2012). Обладатель Григорьевской поэтической премии (2013).
Публиковался в «Литературной газете», а также журналах: «Знамя», «Нева», «Юность» и др. Автор четырех поэтических книг.
С 2010 года живет в Крыму (г. Евпатория).
* * *
Голос, словно в церкви – просветленный,
Затянул под окнами куплет:
«Голуби летят над нашей зоной,
Голубям нигде преграды нет».
Под благоухание черемух
Не звучит гитарный перезвон;
Во дворе на лавочках укромных
Заиграет разве что смартфон.
То ли это времени апноэ
Перед тем как перейти на бег,
То ли все пацанское, блатное
Изживает XXI век.
Превратились в бабушек, дедусей
Все мочалки наши и кенты.
Благорастворение воздусей
Перед наступленьем темноты.
За окном уснула спортплощадка,
Вместо муравы – Canada Green.
Из подъезда, будто бы с устатка,
Выхожу, как Лермонтов, – один.
На меня наставлен сумрак ночи;
Прислонясь к дверному косяку,
Размышляю, как бы покороче
Подойти к ближайшему ларьку,
Где я тусовался с разной пьянью
Где сидел и думал, как в огне, –
Заливая голову баранью, –
Что скачу на розовом коне.
Воздух, как в невидимых пираньях,
Весь в новорожденных комарах.
Я теперь скупее стал в желаньях,
Только не за совесть, а за страх.
В забубенной жизни и отпетой
Как я не пропал – наверняка?
Не пойду!.. Ведь знаю: в стороне той
Нет давным-давно того ларька.
* * *
Выпили 0,8
Крымского вина.
Много было вёсен, –
И опять весна.
Но зашел при этом,
Как родной, портвейн, –
Будто спел дуэтом
С Летовым Кобейн.
Примешался Запад
К шелесту берез,
Словно Ванька-лапоть
Загулял с Кейт Мосс.
Соблюдал приличья,
Но дерзил (в ответ);
А любовь девичья
Не проходит, нет.
Было же когда-то!
Да не то – теперь.
Белая палата,
Крашеная дверь.
Вишня отцветает;
Нынче с высоты
Кто-то осыпает
Белые цветы.
За портвейном – водка –
Со слезой, до дна,–
Выдалась короткой
Русская весна.
* * *
Идут по вип-персонной –
По жизни центровой –
Сережка с Малой Бронной
И Витька с Моховой.
Практически – Европа.
Цивильная толпа.
Услуги барбершопа,
Веган-кафе и спа.
У всех живущих в Центре –
Особый кругозор:
И BMW, и Bentley –
Заставлен каждый двор.
И прочно – пусть нелепо! –
Роднит одна земля
С агентами Госдепа
Прислужников Кремля.
Стритрейсер по наклонной
Летит как чумовой –
Сережка с Малой Бронной
Иль Витька с Моховой?
В хоромах эксклюзивных
Который год подряд,
Наевшись седативных,
Их матери не спят.
Сплошные биеннале.
Хотя не тот задор,
Кураторы в подвале
Ведут привычный спор:
Почти во всякой фразе –
«Контемпорари-арт».
Как лох – так ашкенази,
Как гений – так сефард.
Но если кто из местных,
То ты за них не сцы!
Сидят в высоких креслах
Их деды и отцы:
Фанаты рок-н-ролла,
Любители травы.
Одни – из комсомола,
Другие – из братвы.
Но всем с периферии
Девчонкам, что ни есть,
За столики пивные
Возможность есть подсесть –
С улыбкою нескромной
И с целью деловой
К Сережке с Малой Бронной
И к Витьке с Моховой.
И, влезшие счастливо
В шикарные авто,
Под крафтовое пиво
О тех не вспомнят, кто
За этот кайф бездонный,
За праздничный настрой
В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой.
* * *
Страдал одним, а умер от другого
Средь медсестер, напоминавших бикс.
Вначале, может быть, и было Слово,
Но в тишине пересекают Стикс.
Конечно, потрясение и горе,
Но если чистой правды не скрывать, –
Когда пришли прощаться в крематорий,
Над гробом было нечего сказать.
Любил, бухал, да так, что чуть однажды
Не сел в тюрьму… опять: любил, бухал.
Писал стишки, но без духовной жажды,
А значит, зря и плохо их писал.
Над гробом только те, кто знали лично, –
Собрались, чтобы головы склонить,
Всего пять человек – симптоматично –
Хотя, чего теперь судить-рядить.
С цветов снимали долго упаковку,
Но места мало заняли цветы…
И потому всем сделалось неловко,
Когда сажали крышку на болты.
Перед закрытой этой домовиной,
Пред тем как гроб опустится в подвал,
Немыслимый и несопоставимый –
Я наш союз в деталях вспоминал.
Как мы гуляли ночи до рассвета,
Как бабами менялись невзначай…
Он подарил мне как-то томик Фета
И надписал: «Читай и не скучай».
Он спорил о стихах со мной упрямо,
Вооруженный зреньем узких ос.
Но Фет не доставлял, а Мандельштама
В ту пору мне прочесть не довелось.
Я даже не врубился, как сумел он,
И не заметил даже – ну и ну! –
Как он легко и как бы между делом,
Увел мою законную жену.
Страдал одним, а умер от другого,–
Не вынес скачки бешеной Пегас.
Вначале – я уверен – было Слово,
Но это Слово было не о нас.
Он прожил жизнь легко и контркультурно,
Местами жмот, местами вертопрах.
Еще чуть-чуть и дальше – только урна,
С каким-нибудь: «Покойся, милый прах…»
Мы за ворота выбрались сутуло,
Но кто-то оглянулся, посмотрел, –
Как будто сталью сердце полоснуло:
Там человек сгорел.
* * *
Помнишь, умер тамагочи?
Хоронили мы его;
Как растет тревога к ночи
И обида за него.
Азиатская игрушка,
Но досадно, все равно.
Выпьем с горя; где же кружка?
Тихо, холодно, темно.
В ярком корпусе красивом –
Никогда не позабыть
Как он плакал, как просил он
Перед самой смертью пить.
Снег на крыше, рубероид.
Словно в пушкинских стихах,
Буря мглою небо кроет.
Мы на даче. Мы в гостях.
Прошлый раз, когда здесь были,
Без хозяев, в феврале,
Тамагочи мы забыли
На обеденном столе.
Ты сняла его с цепочки, –
«Подожди, – сказала, – брат».
Мы пришли полить цветочки
(Так обычно говорят).
Обнаружив, пешкодралом
Возвратились с полпути;
Но потом, как захворал он,
Не смогли его спасти.
В эротическом азарте
Не к тому стремились, не к…
В феврале. А позже, в марте,
Мы его зарыли в снег.
И, случившимся подавлен,
Я спросить тебя хотел:
Потому что был оставлен,
Может, он и заболел?
С той поры у нас, короче,
Тоже что-то не того…
Помнишь, умер тамагочи,
Как мы будем без него?
* * *
Что получаем в остатке неразделенной любви? –
Дачный поселок? – в порядке! – прочно стоит на крови.
Осени купол воздушный? – красные листья – ковром.
СССР простодушный мы никогда не вернем.
Нет – говорю – и не надо! Хватит того, что стою
Средь подмосковного сада в легкодоступном раю.
Как над «Поленницей» Фроста Бродский всерьез рассуждал,
Так над поленницей – просто – я бы стоял и стоял.
Думал бы, чувствовал, видел; вспомнил бы все, что забыл:
Женщин, которых обидел; женщин, которых любил;
С кем оставлял без пригляда запертый на зиму дом;
Нет – говорил – и не надо, как-нибудь переживем.
Дачный поселок в порядке; и за домами, вдали,
Тянутся черные грядки преданной нами земли.
Наша кривая дорожка стала ничьей у ручья,
Смотрит с поленницы кошка, тоже до лета ничья.
Не существует страны той – с плохоньким инвентарем
Дачу оставим закрытой, кошку с собой заберем.
Лесополоса
Снова – слышишь? – в поле звук –
Это – ДШК –
Встаньте, дети, встаньте в круг,
Чтоб наверняка.
Встаньте, дети, как один –
Вместе веселей! –
Из подвалов, из руин,
Изо всех щелей.
Невозможной синевы
Небо из окна.
Где в войну играли вы –
Пятый год война.
Приумножилось разлук
В стороне родной;
Ты мой друг и я твой друг,
Посиди со мной.
Что сказать тебе хотел
Не скажу пока:
Снова – слышишь? – артобстрел,
Снова – ДШК.
Ржавый танк, как старый жук,
Загнан в капонир.
Встаньте, дети, встаньте в круг,
Измените мир.
Чтоб над каждой головой,
Чистый, как кристалл,
Невозможной синевой
Небосвод сиял.
Хватит горестей и бед,
Тех, что – искони!..
Дети встанут и в ответ
Скажут мне они:
– Снова – слышишь? – в поле звук –
Залповый режим.
Ты мой друг и я твой друг,
Мы давно лежим
Там, где тянется в пыли
Лесополоса
И звучат из-под земли
Наши голоса.
